matvey » матвей
central russia's vampires » вампиры средней полосы

Матвей — хороший честный мальчик. Да, мальчик — все ещё с этой мальчишеской удалью. Иногда опасной для него самого. Бравый и смелый до безрассудного. Готовый сражаться до последнего, хотя иногда стоило бы немножко себя поберечь. Нет, это не значит струсить, сбежать. Это значит сражаться с холодной головой. Это значит, сражаться так, чтоб не позволить врагу нанести тебе смертельную рану, потому что ты — ценен живым, потому что если ты умрешь, то оставишь после себя кого-то горевать так, что это горе твоего близкого унесет в могилу. Я видел, как тебя любили, я видел, как за тебя боялись. Ты отсмеивался, говорил "что толку от страха, мы на войне, это честь, если я умру за свою Родину, за своих людей!". Я нашел тебя умирающим, истекающим кровью, в окружении твоих погибших товарищей и видел твою горькую улыбку. Ты не смог уберечь никого и сам доживал последние моменты. В свои двадцать-двадцать пять. Ты знал, кто я, ты не боялся и чудовищем меня не считал. Заранее подписал соглашение, но на всякий случай я переспросил — хочешь ли ты быть обращен? Ты кивнул. У общины строгие правила, свое право стать вампиром надо доказать службой или подвигом. Ты это сделал. Чуть позднее ты стал бухгалтером Московской вампирской общины: у тебя всегда был талант к математике, ты всегда знал цену деньгам. Не от скупости, а по сложностям жизни — твой отец был карточным игроком, поэтому вашей семье выживать было нелегко и ты терпеть не мог эту его черту. Ты так и не понял, что его азартность передалась тебе? Просто в другой форме — к самой своей жизни? Или понял, но справиться не можешь? Будь осторожен, Матвей, я дал тебе новую жизнь в 1812 году не для того, чтобы ты разменивал ее в потасовках. Ты мне... Не знаю... Как младший брат? Наверно. В отцы я тебе не мечу, хотя не исключаю, что ты считаешь, будто я много ворчу на тебя, как твой рано постаревший отец когда-то. *** Дополнительно: это НЕ заявка в... пару, если что. Это заявка на друга и в некотором смысле на подопечного. Идея в том, что Пересвет обратил этого удалого молодого человека во время нашествия Наполеона, плюс-минус в те же дни, когда был обращен Жан. Время такое было — опасное. Заявка, возможно, немного сумбурная. Если что — обговорим в ЛС. Поиграть с вами будут рады все. У нас тут каст своеобразный: Мила из канонов, на подходе Дед Слава и Аннушка, с участием овампиренных исторических личностей, таких, как Иван Грозный, Федор Басманов, а так же я и Святослав, скучно не будет! Имя хотелось бы оставить таким, а фамилию на ваш вкус ) *** Небольшие правила каста: 1. Пожалуйста, самостоятельно следите за своим аккаунтом в списках. Мы не приветствуем идею постоянно бегать друг за другом и тыкать палочкой. Вы можете попросить нас положить вас в отсутствие если появились проблемы связью и возможностью зайти на форум, но это не должно стать постоянной ситуацией. 2. Будьте самостоятельны в игре: даже если есть конкретная заявка, на которую вы пришли, не становитесь зависимым от одного заказчика (если в заявке не указано, что он хочет стать вашим единственным и неповторимым), умейте договариваться на игру с кем-нибудь еще. 3. Мы рады видеть вас и всегда готовы предложить идеи для эпизодов, но ожидаем от вас того же. Мы не приветствуем ситуацию, когда игрок приходит, сидит и молчит, не предлагая своего и при этом отвергает идеи других. 4. У каста бывают массовые эпизоды - таковыми считаются эпизоды, в которых участвуют от трех игроков каста. Запись в них добровольная, но если вы уже записались, то при наступлении вашей очереди необходимо отписать пост в течении двух недель, чтобы не задерживать сюжет.

пост

Новгород встретил его ранним утром, бледно-розовой зарёй, порывами ветра, несущими мелкий колючий снег. По-зимнему холодно - на то ведь и скоро декабрь. Пересвет холод и снег любил с детства, так что погода не доставляла ему неуютных ощущений. Зато неуют вызвало другое.
Взгляды крепостных в поместье бургомистра, куда он приехал так рано. Взгляды измученных, напуганных людей, которые всегда насторожены, как звери, ожидающие удара палкой. Усталые, бегающие, лишь бы не смотреть в глаза гостю. Это он заметил сразу, едва успев поймать один из таких бегающих взглядов. Он шумно вдохнул носом воздух - и запахи. Запахи еды, тел, немного крови и тайком утертых солёных слез.
И подозрительный смутный запах медвежьей шкуры. Пересвет насторожился и осмотрелся кругом, но животное не увидел. Странно. Раз запах есть, значит, животное где-то рядом должно быть, очень близко. Но не будет же он ходить и спрашивать? Себя раскрывать нельзя. А никто из обычных людей не воспримет спокойно, если он скажет, что чует звериный дух. В конце концов, он позволил отвести себя в гостевые покои.
Ситуация прояснилась через пару часов, когда он сначала услышал перешептывания крепостных, а позже всё подтвердили восторженные возгласы бургомистра, рассказывающего о предстоящем зрелище. Бургомистр собирался устроить кулачный бой между одним из своих крепостных недавно привезённого ему медведя. Пересвет аж приосанился, наткнулся как струна. Он не ненавидел жестокость. Ненавидел ненужные издевательства над людьми и животными. Поистине, некоторые люди бывают беспредельно жестоки. Зачем мучить своих слуг? Даже коли кто провинился, но направлять человека против зверя? Чтоб загубить два живых создания разом развлечения ради?! Дурость несусветная!
Пересвет говорил вкрадчиво, вполголоса. Не кричал, не выражался нецензурно. Но, кажется, бургомистр всё равно ежился как от озноба. В комнате будто стало темно и зябко. Беседа прошла вежливо, но колко. В конце концов, он смог договориться о выкупе Святослава - так ему назвали имя крепостного, которого собирались отправить на смерть. И медведя. Да уж, Федя непременно взглянет на него с недоумением. Поехал по делу, а вернётся с чужим-теперь-его-слугой и зверем в клетке, которого потом посадят в загон. Но хотя бы над этими двоими больше не будут измываться.
...Когда же Святслав наконец пришёл - или скорее, почти что прибежал? - запыхавшийся, озадаченный, то оказался в выстуженной комнате: чтобы впустить свежий воздух, Пересвет раскрыл окно настежь. К этому моменту погода прояснилась. Солнце ярко светило, но не грело, ветер иногда приносил немного всё такого же мелкого колючего снега.
— По.. звали меня? — взмокший, слово ошалелый. Пересвет склонил голову набок, оглядывая его. Пересвету сказали, что конюху двадцать пять лет, но бедняга выглядел старше своих лет - явно сказались годы тяжёлой работы, побои... Привычка к частому употреблению хмельных напитков. Наверняка, он думает, что опоздал, и ему снова влетит. Княжич мягко улыбнулся, надеясь, что это успокоит мужчину.
- Здравствуй, мил человек, - спокойно произнёс он, поднялся и закрыл окно, чтоб и без того затюканного не продуло. Да и комната уже достаточно освежена. - Да, я просил найти тебя. Ты так не волнуйся, я понимаю, что это всё для тебя неожиданно, так что ты никуда не опоздал. Ты присядь вот на стул, правды в ногах нет. Так уж вышло, что узнал, что тебя собираются отправить на смерть. Ради какой-то глупости, блажи. И раз уж я тебя выкупил, то вот и попросил тебя отыскать. Надо ведь познакомиться, верно? - он улыбнулся ещё радушнее и шире.
Но поймут ли его верно или решат, что он странный, безумный и за улыбкой прячет ещё более хищные привычки?..

nick toby » ник тоби
gravity falls » гравити фолз

школьник, хороший парень, golden retriever energy, kit connor only *** Ник — редкий представитель вида "хороший мальчик". То есть, прямо-таки идеалистически хорошего. Который, возможно, и может подумать что-то плохое, где-то испугаться каких-то проблем, но потом будет стыдиться словно большого греха. Обычно такие, смею предположить, скучны большинству для игры, но знаете, я думаю, что с ними тоже можно сыграть много стекла. Например, метания такого персонажа между тем, что "правильно" и что "хочется" именно для него. Метания между помочь тому, кто нравится самому Нику завоевать сердце другого человека или хотя бы не влезать в чужие отношения. Выбрать то, что "правильно" и страдать... Но потом обязательно получить свое заслуженное счастье, потому что нет, я не хочу Нику несчастья и одиночества. И я бы точно не хотел, чтоб вы как игрок делали персонажа и себя зависимым от меня одного. Я ваша отправная точка, но я не должен стать камнем единственного преткновения) В принципе имя вы можете сменить, я просто не стал мудрить. Знаете, наверно, очень многие, на самом деле, хотели бы иметь рядом с собой такого друга: добрейший малый, всегда поддержит, ободрит, а если ты хиленький ботаник, то такой вот добряк с комплекцией шкафа тебя еще и защитит от надоедливых хулиганов. Будешь ли ты родом из Гравити Фолз и знать прошлое Гидеона и просто верить, что он изменился к лучшему... или же ты приехал после событий канона, потому не знаешь ничего, поэтому тебе легко не осуждать, сложно понять тех, кто был обижен и пострадал от действий Гидеона в прошлом — я оставлю тебе на откуп. Пожалуй, оба варианта по-своему хороши. Я же просто хочу отыграть постепенное становление дружбы в годах с 2012 или 2013го по 2019й. Завести единственного друга, который по крайней мере в этот период постоянно рядом. Тогда как близнецы Пайнс приезжают и уезжают. Дружба, в которой они всегда помогают друг другу, поддерживают. Даже если сначала Ника задирали местные популярные ребята, когда он был младше, а потом взяли в свою компанию. Ситуация, в которой основная масса учеников школы так и не приняла Гидеона из-за его тёмного прошлого, что он ни делал. И только Ник с ним нормально и приятно общается, чего остальные просто не понимают и иногда намекают, что Глифул плохая компания для любого. Даже если рыжий знает и видит, что это не так. Что он выберет? Это не заявка для романтики. Если только вы не захотите временной со своей стороны. Можно конечно при большом желании попробовать кратковременный треугольник х) Ориентация персонажа в любом случае на ваше усмотрение. Поиск пары на ваше усмотрение. Хорошо бы найти для Ника счастье и обойтись без отчуждения от дружбы. Да, это заявка на неканона. И да, прообраз этого персонажа это Ник Нельсон из "Трепета сердца". Я долго думал, стоит ли пытаться просто написать кроссоверную заявку, но вроде как, они там живут в Англии, а мы в Америке, так что... это просто неканон для Гравити Фолз и это типа оригинальный персонаж. В общем, вы приходите, там обсудим все. Прошу только точно оставить эту внешность и понимать, чем и кем персонаж вдохновлён при том, что я выдержал только один сезон.

пост

...Ночь была практически бессонной: только липкая обволакивающая дремота со смутными неприятными снами. Гидеон ворочался, просыпался, снова засыпал, но в конце концов, проснулся на самом раннем рассвете и уже не смог уснуть, отдыха так и не почувствовал. Ему казалось, что во сне кто-то шептал ему "скоро многое изменится, прошлое напомнит о себе, жди". От этого было не по себе. Что хорошего в его прошлом? Ничего. Лишь множество мелких и крупных преступлений, за которые он так или иначе расплачивается по сей день, стиснув зубы и улыбаясь. У него нет права жаловаться, он должен улыбаться, чтобы никто не решил, что он собирается возразить.
Гидеон сел на кровати и дрожащей рукой взял стакан с водой, стоявший на прикроватной тумбочке, едва не уронив его. Кажется, отлежал руку ночью. Он чувствовал себя до смерти уставшим и ни капли не отдохнувшим. Но времени на саможаление оставлять не стоит. Вернув стакан на тумбу, он встал и, потирая шею, отправился умываться.
...Обойдясь завтраком в виде сэндвича, не чувствуя никакого аппетита, он пролистал тетради, учебники и проверил почту на предмет домашних заданий - но их ещё не прислали. К началу лета уже даже учителя устали, и проверять работы учеников на домашнем обучении они явно не очень хотели. Были, конечно, те, кому нравилось заваливать школьников сверх меры, особенно его, многими до сих пор ненавистного за сделки с демоном, но другим эта мелочная месть уже набила оскомину. В общем говоря, о домашке волноваться не приходилось, так что он просто прибрал на скорую руку и отправился на работу.
К полудню он уже откровенно жалел, что мало спал, но что он мог с этим поделать? Начинать курс снотворного - значило ходить по врачам, разговаривать с психологом. Жаловаться. вызывать подозрения о том, что он может снова слететь с катушек и портить людям жизнь. Клиенты ворчали, требовали выполнить заказ побыстрее, пихали в плечо, толкали, когда он проходил между столами с подносом. Каким-то чудом он не понял посуду - привык за почти что год быть ловким и лавировать, придерживать. Он виновато улыбался, передавал заказы на кухню, отвечал невпопад и иногда находил момент потереть глаза или щеки. Начало лета, а уже такая жара и духота, ужас.
Примерно в полдень дверной колокольчик звякнул в очередной раз. Гидеон возможно и не обратил бы внимания - этот звук уже стал привычным и слился в единый рабочий шум каждого дня - но краем глаза заметил парня в красном худи с синим капюшоном. Цветовое сочетание показалось странно знакомым, и сердце пропустило удар, но у него не было времени разглядывать гостя сейчас, он нес поднос с обедом. Когда же вернулся к стойке, парень сидел на высоком стуле и ждал. В какой-то момент Гидеон понял, что слишком долго стоит и смотрит в свой блокнот осоловевшим с недосыпа взглядом, а гость выжидающе смотрит на него. Сбросив оцепенение, Глифул тряхнул головой:
- Прошу прощения, задумался. Извините и добро пожаловать, - очередная виноватая улыбка, очередная, но вполне искренняя: вина въелась под кожу, слилась с кровью. Но никакого узнавания.
— Здравствуйте. Чашку кофе и порцию вашего фирменного блюда, пожалуйста, попросил юноша, чуть старше самого Глифула. Гидеон окинул его взглядом: вид не то, чтобы очень усталый, но парень явно проехал немало времени, одежда немного помялась. Фирменное блюдо мало кто брал, в основном, кофе, чай и десерты, но тут печенья будет маловато, человеку надо подкрепить силы.
- Омлет с ветчиной и сыром, подойдёт? - он доброжелательно улыбнулся и посмотрел, немного склонив голову набок.
Прежде, чем гость успел ответить, рядом с ним на другой стул плюхнулся с громким смехом Кайл:
- Что, Хрю-Хрю, уже подкатываешь к новичкам, которые едва в город приехали? - с таким ядом он это произнес и так громко, что на них стали оборачиваться.
Гидеон закатил глаза:
- Доброжелательность к гостям ещё не флирт. Кхем, прошу, не мешайте принимать заказ и не шумите, молодой человек, вы доставляете хлопоты другим клиентам, - вежливо, насколько это возможно, но холодно ответил Гид.
- Вот выпендрёжник ты, Глифул. Как официально. Считаешь себя настоящим хорошим работником? Ты и твой папаша - просто позорите Гравити Фолз. Скоро вы прогорите с концами, и вас наконец вышвырнут, как вы того заслужили, - Кайл оскалился в хищной улыбке, а потом слез со стула хи ушел.
Гидеон шумно вздохнул и неуверенно взглянул на гостя:
- Извините за этот спектакль. Вот меню. Помимо омлета есть рис с курицей, пироги с мясом, много десертов, - он протянул меню, а потом рассеянно и устало почесал лоб, не решаясь посмотреть в глаза клиенту, которого сбили во время заказа.

Piotr Rasputin [Colossus] » Пётр Распутин [Колосс]
Marvel » Марвел

 

Огромный, физически почти неуязвимый мутант, за чьей стальной внешностью скрывается удивительно мягкий, добрый и заботливый человек. Пётр спокоен, терпелив и немногословен, привык защищать тех, кого любит, даже ценой собственной жизни. Для него сила — не повод подавлять других, а ответственность за тех, кто рядом. Особенно сильна его связь с младшей сестрой, Ульяной Распутиной. Несмотря на её самостоятельность и суровый жизненный опыт, для Петра она всегда остаётся его маленькой сестрой, которую хочется оберегать. Между ними — редкая, почти безусловная нежность: тёплые объятия, тихая забота, привычное доверие и ощущение дома, которое они находят друг в друге. Пётр знает, что за холодностью Ульяны скрывается та же девочка, которую он когда-то защищал. И Ульяне его очень не хватает. Пётр — один из немногих людей, рядом с которыми ей не нужно быть сильной, колючей или постоянно готовой к борьбе. Его отсутствие оставляет в ней болезненную пустоту, которую она далеко не всегда умеет признать даже перед самой собой. Для Ульяны он не просто старший брат — он её семья, её опора и напоминание о той жизни, в которой ей было позволено быть просто маленькой сестрой. В нём удивительным образом сочетаются колоссальная физическая сила и почти старомодная деликатность. Пётр — человек принципов: честный, надёжный и невероятно преданный тем, кого считает своими. Он не любит бессмысленной жестокости, предпочитает сначала говорить и лишь потом поднимать кулаки, но если дело касается защиты близких, способен быть по-настоящему грозным. В повседневности он спокоен и немного застенчив, ценит простые радости — рисование, тишину, природу, домашний уют. Ему свойственны терпение, самоирония и тихая внутренняя стойкость: даже переживая боль или страх, Пётр редко позволяет им определять свои поступки. Он скорее станет опорой для других, чем признается, что самому ему тоже бывает тяжело.

пост

Канада встретила их холодом, который не столько ощущался кожей, сколько постепенно проникал куда-то глубже, будто сама погода решила напомнить каждому случайному путешественнику, что человек здесь всего лишь временный гость, слишком маленькое и слишком тёплое существо среди лесов, снега и бесконечного серого неба. Снег лежал вдоль дороги тяжёлыми, неровными пластами, местами уже потемневшими от грязи, и казалось, что зима устала даже от самой себя, но всё ещё продолжает существовать по инерции, потому что не придумала достойной причины уйти. Именно в такой день им и пришлось отправиться за четырнадцатилетним мальчишкой, мутантом, способным одним прикосновением вмешиваться в тонкую химическую механику человеческого организма. Профессор Ксавьер называл это редким и потенциально очень опасным даром, объясняя, что мальчик способен влиять на уровень дофамина в организме другого человека и тем самым менять его эмоциональное состояние почти так же легко, как обычный человек меняет выражение лица. Ульяна, выслушав всё это, пришла к гораздо более простому выводу: четырнадцатилетнему ребёнку дали возможность нажимать на чужие чувства пальцами, а теперь взрослые удивляются, почему всё может закончиться плохо.

Сам мальчишка оказался именно таким, каким Ульяна и представляла его после разговора с Ксавьером: худым, немного взъерошенным, с тем особым выражением лица, которое появляется у подростков, когда они ещё недостаточно взрослые, чтобы понимать последствия собственных поступков, но уже достаточно взрослые, чтобы считать предупреждения окружающих личным оскорблением. В его взгляде постоянно мелькало что-то вызывающее, будто он заранее приготовился защищаться от любого человека, который попытается решить за него, кем ему быть. Ульяна не стала пытаться ему понравиться. Это было бы бессмысленно, да и вообще у неё имелись более реалистичные жизненные цели. Например, пережить дорогу до Вестчестера без необходимости открывать портал в Лимбо посреди вагона и объяснять проводнику, почему в поезде внезапно появился демон с копытами. Китти занималась своей частью поездки, а Ульяна в основном наблюдала за мальчишкой, время от времени бросая на него короткие взгляды, которыми можно было бы заморозить воду даже без помощи её магии.

Поезд тронулся, и постепенно канадские станции, небольшие города и редкие огни человеческих поселений начали растворяться за окном, уступая место пространству, настолько огромному и однообразному, что взгляд буквально терялся в нём, как человек теряется в слишком длинном коридоре без дверей. Хвойные леса тянулись вдоль железной дороги бесконечными тёмными стенами, их вершины иногда скрывались в низких облаках, а между деревьями мелькали замёрзшие озёра, похожие на огромные зеркала, забытые посреди дикой природы. Иногда попадались деревянные дома, дым из труб которых поднимался над крышами тонкими серыми нитями, и Ульяне почему-то казалось, что в каждом из них сейчас происходит совершенно обычная жизнь, настолько обычная, что от одной мысли об этом становилось почти странно. Люди готовят ужин, ругаются из-за мелочей, смотрят телевизор, укладывают детей спать и даже не подозревают, что где-то в поезде через несколько километров от них сидит подросток, который может одним прикосновением сделать их счастливыми, безразличными или совершенно неспособными нормально воспринимать происходящее.

Самое неприятное заключалось в том, что мальчишка, похоже, начинал получать от этого удовольствие.

Сначала всё выглядело почти случайностью. Он касался чьей-то руки, когда пытался что-то показать, задевал плечо, проходя мимо, и после этого несколько секунд внимательно наблюдал за реакцией. Потом эти случайности стали слишком последовательными, чтобы оставаться случайностями. Ульяна замечала, как он смотрит на человека после прикосновения, как отслеживает изменение выражения лица, как будто проводит маленький эксперимент и ждёт результата. В нём было что-то от ребёнка, который нашёл пульт от телевизора и внезапно обнаружил, что может переключать каналы у всего дома, только телевизором в данном случае оказался чужой мозг.

Ульяна не собиралась читать ему лекцию о морали. Она вообще не была человеком, которому следовало бы читать подобные лекции. Но у неё был один принцип, который она считала вполне разумным: если твоя суперспособность требует физического контакта, держи руки при себе, пока тебя не попросили обратного.

Очевидно, четырнадцатилетний возраст плохо сочетался с подобными принципами.

Когда его ладонь в очередной раз оказалась на ноге Ульяны, она сначала просто посмотрела вниз, словно пыталась убедиться, что происходящее действительно происходит, а не является очередной бессмысленной галлюцинацией, которую Лимбо иногда подбрасывает людям с особенно плохим характером. Затем её взгляд медленно поднялся к мальчишке. В этот момент на её лице не было ни злости, ни удивления — только то спокойствие, которое обычно появляется непосредственно перед неприятностями.

— Если ты ещё раз положишь ладонь мне на ногу, я сломаю тебе руку. В трёх местах.

Ульяна произнесла это совершенно буднично, без повышения голоса и без малейшей необходимости дополнительно объяснять, что именно она имеет в виду. В её тоне не было даже привычной насмешки. Именно поэтому угроза прозвучала куда убедительнее, чем могла бы прозвучать любая яростная тирада. Мальчишка убрал руку, и некоторое время после этого в вагоне сохранялась тишина, густая и неподвижная, словно кто-то натянул между сиденьями невидимую плёнку. За окном продолжали мелькать деревья, снег, редкие столбы и провода, а поезд равнодушно стучал колёсами по рельсам, будто происходящее внутри его совершенно не интересовало.

Ульяна уже собиралась окончательно вычеркнуть этот эпизод из головы, когда заметила, что выражение лица мальчишки изменилось. Исчезла самодовольная улыбка, исчезло желание провоцировать, а вместо него на короткое мгновение проступило нечто гораздо менее раздражающее и гораздо более знакомое — страх. Не страх перед ней, хотя и его было достаточно. Это был страх человека, который уже понял, что отныне его жизнь будет разделена на «до» и «после», а назад дороги нет. Страх перед школой, перед другими мутантами, перед профессором Ксавьером, перед собственным даром и перед тем, что однажды он может коснуться кого-нибудь не ради шутки, не ради любопытства и даже не намеренно, а просто потому, что потеряет контроль.

И вот это Ульяну раздражало уже по другой причине. Она слишком хорошо знала этот взгляд.

Когда-то она сама была ребёнком, которого отправили туда, где всё вокруг было чужим и страшным, а взрослые пытались объяснить происходящее словами вроде «безопасность», «обучение» и «новая жизнь». Только её новая жизнь началась не с аккуратного поезда в школу, а с Лимбо, демонов, магии и необходимости научиться выживать там, где само понятие детства выглядело издевательством. Она прекрасно знала, каково это — чувствовать себя не человеком, а проблемой, которую кто-то пытается аккуратно передать из одних рук в другие. Поэтому превращаться в добрую старшую сестру Ульяна всё равно не собиралась. Не дождутся. Она не умела утешать, не любила сентиментальность и считала большинство попыток взрослых «поговорить по душам» крайне эффективным способом сделать ситуацию ещё хуже. Но позволить мальчишке решить, что он чудовище только потому, что его способность опасна, она тоже не могла.

Это было бы слишком знакомо.

За окном тем временем пейзаж начал меняться. Бесконечные леса постепенно отступали, снег становился редким, между деревьями всё чаще появлялись дороги, линии электропередач, склады, небольшие города, а затем — всё больше огней, машин и домов. Цивилизация возвращалась постепенно, словно огромный организм, который медленно просыпался после долгого сна. Где-то далеко впереди находился Вестчестер, школа Ксавьера, новые лица, новые правила и новая жизнь, которую мальчишка пока воспринимал скорее как приговор, чем как спасение. Ульяна смотрела на приближающиеся огни и чувствовала странное, почти незаметное напряжение, которое не имело ничего общего с предстоящим прибытием.

Ей казалось, что поезд слишком долго ехал в одну сторону, будто не просто пересекал расстояние между Канадой и Нью-Йорком, а постепенно приближался к чему-то, о чём никто из них пока не знал, а потом поезд вошёл в тоннель. На несколько секунд окна превратились в чёрные зеркала. В стекле отразились сиденья, тусклые лампы, фигуры пассажиров и лицо самой Ульяны. Но за её отражением, глубже, там, где должна была быть всего лишь темнота, ей вдруг почудилось знакомое пространство — бесконечное багровое небо, чёрные силуэты далёких башен и что-то огромное, движущееся где-то за пределами зрения. Лимбо.
Ульяна моргнула.
Отражение снова стало обычным.
Она несколько секунд продолжала смотреть в окно, после чего медленно отвернулась, решив пока ничего не говорить. Возможно, ей просто показалось. Возможно, усталость после дороги наконец начала брать своё. А возможно, Лимбо действительно каким-то образом почувствовало её присутствие и теперь напоминало, что от него не так просто избавиться, даже если между ними лежат тысячи километров и несколько тонн стали.

Ульяна снова посмотрела на мальчишку. Тот сидел тихо, его руки оставались при нём. Уже неплохо. Она взглянула на Китти украдкой и снова перевела взгляд на окно, где вместо заснеженной канадской пустоши теперь мелькали огни приближающегося города, и едва заметно усмехнулась.
Это будет долгая поездка

Весной здесь даже не пахло, и до неё было ещё настолько далеко, что сама мысль о первых тёплых днях казалась чем-то из области фантастики, красивой сказкой, которую рассказывают детям, чтобы они не слишком расстраивались из-за очередного утра, начинающегося с холода, серого неба и снега под ногами. Зима всё ещё держала Канаду в своих руках с той упрямой жестокостью, с какой человек, не желающий признавать поражение, цепляется за уже давно проигранный спор, и, судя по всему, уступать собиралась нескоро. Ульяна смотрела на белые поля за окном, на голые ветви деревьев и редкие тёмные пятна хвои, пробивающиеся сквозь снег, и думала, что до весенней оттепели им ещё так далеко, что за это время можно успеть окончательно поссориться, подраться, спасти мир и снова поссориться — причём всё это, вероятно, успеет произойти ещё до того, как здесь растает хотя бы половина снега.

Наконец вагон снова погрузился в относительно спокойную тишину, и Ульяна позволила себе откинуться на спинку сиденья, скрестить руки на груди и закрыть глаза, чувствуя, как напряжение понемногу отступает вместе с мерным стуком колёс. По крайней мере, мальчишка наконец понял простейшее правило человеческого общения: не стоит трогать незнакомую девушку без её разрешения, особенно если эта девушка умеет колдовать, носит меч и уже совершенно ясно объяснила последствия. Её вполне устраивало, что руки подростка теперь находились там, где им и полагалось находиться, — желательно подальше от неё и вообще в пределах его собственного личного пространства. Ульяна глубоко вздохнула, устроилась поудобнее и с едва заметной усмешкой подумала, что иногда маленькие угрозы работают куда эффективнее долгих воспитательных бесед. Наконец-то можно было просто закрыть глаза и хотя бы несколько минут не ждать очередного бесцеремонного прикосновения.

Orpheus » Орфей
the sandman » песочный человек

Owen Painter

Делириум дрожащими пальцами пробует попасть иголкой в то и дело убегающее от нее ушко. Это подарок для брата к его возвращению. Она тоскует, не может увидеться с Дримом, хотя он не то, что был счастлив видеть ее в своем царстве последнее время, зато после такого подарка брат точно начнет о ней думать чуточку лучше. Орфей все старается убедить Бесконечную: идея плохая, не стоит того, жить он не хочет, к жене бы стать ближе, а не наоборот. Делс отмахивается, говорит, что все исправит, запрячет его печаль подальше, сомнет исписанным бумажным листом да сожжет. Орфей умоляет: не отнимать воспоминания, чтобы себя не потерять, чтобы ошибки прошлого были все еще его ошибками. Те, что впиваются в сердце сильнее, чем игла Бесконечной в голову-тело. Делириум не слушает, болтает о своем да пришивает его голову к не его телу. Делириум собирает Орфея из других людей, упаковывает его печаль в бутылку да прячет подальше. Куда? Забыла. Давай сыграем во Франкенштейна. Парня собрали из кусочков других людей, забрали воспоминания о покойной жене и выпустили в большой мир. Его собирало Безумие, поэтому неудивительно, что Орфей немного не в себе. А что там и как давай уже выяснять вместе.

пост

Делириум теряется во времени, растворяется в пространстве и не считает дни. Иногда время-вода буквально течет сквозь пальцы, Бесконечная хватает песчинки времени и торопится спрятать их в двух сосудах, соединенных узким горлышком, чтобы и время стало бесконечным, чтобы момент длился целую вечность. Стоило только моргнуть и песок превращался в грязь самого унылого серого цвета. Дел все переворачивает колбы и вместо едва уловимых песчинок, комок грязи плюхается в слишком тесное для него горлышко. С таким же звуком падает пюре клептоманки Стеллы Кроун из Техаса на тарелку ее мужа за ужином. Обрюзгший мужчина выдавливает из себя улыбку-оскал, а сам уже неделю пробует собраться на весьма важный для них с женой разговор. Он ерзает на промятом временем кресле, раскапывает жижу ложкой, будто на дне тарелки скрыты все ответы.

Милая, ты не могла бы рассказать, откуда у нас в доме украшения моей сестры? За стиральной машиной я отыскал колье из магазина напротив. Не расскажешь, как оно туда попало?

Стелла расскажет ему очередную небылицу, а муж кивнет головой, будто бы верит. Его пугают чужие вещи в доме, он из раза в раз листает тоненькие брошюры психиатрических центров, но силы воли для решения не хватает.

Стелла всем говорила, что не верит в Бога, а по ночам вспоминала молитвы из детства и просила Господа о новой сумочке, кастрюле из телемагазина, ей так хотелось житейских мелочей, а муж то и дело был против. То деньги нужно потратить на ремонт машины, то на аренду, то им срочно нужно вызвать сантехника. Стелла всегда поражалась - разве она так многого просит? Вместо Бога Стелла накликала на себя сумасшествие. Делириум стояла рядом с ней, то и дело переводила свой беспокойный взгляд с женщины на модное платье в витрине. Если эта Стелла так хочет платье, то почему бы его не взять? Делириум подсадила мысль-паразита в чужое сознание. Все началось с платья, продолжилось ложками и чужим ожерельем. Делириум казалось, она сделает ее чуточку счастливее. Ведь счастье - это когда получаешь то, что хочешь.

Дел отставляет в сторону грязевые часы, полный провал, даже мороженое со вкусом крыс и орехов получилось лучше. Часы на глазах меняют форму, обращаясь в причудливых рыбок всяких форм и размеров. Одна из них раздута собственной важностью в точности ее затерявшийся старший брат. Рыбки ускользают одна за другой, разбегаются по царству, пока Делс пересчитывает их и слышит бульканье рыбы с серебряными чешуйками. В чешуйках отражается то полная луна, то полумесяц, то чей-то сломанный телевизор. Непреодолимое желание коснуться ее и перебрать все чешуйки заставляет послушно следовать за ее хвостом, напоминающий свадебный шлейф. Рыбка зовет ее в неспящий мир, а Делс послушно за ней следует, Делириум все спешит, хочет ее догнать, а та ускользает, рыбы они такие, скользкие. Внезапно возникшая в голове мысль о скольких рыбах вытесняет поток других, Дел смеется и отвлекается вновь, но теперь на мяуканье в переулке. Черная кошка трется о ноги, намереваясь вот-вот и вытянуться во весь рост на ноге Бесконечной. Кошка обязательно зацепит и без того рваные сетчатые колготки. Дел вспоминает о своей спутнице минут через пятнадцать, когда предлагает бродяжке легкий рыбий перекус, ведь у Делс рыбок еще много, а вот у асфальта с этим беда. Те никак не могут пробиться сквозь битум, плескаются себе на дне метро, все ждут, когда вызволят.

- Кажется, она уплыла, - ни в чем нельзя быть уверенной, - но мы ее найдем, - Дел уверена сейчас только в одном - бродячая кошка с порванным ухом составит ей компанию в ловле сбежавших рыб, - пойдем, будет весело, - уже хватая кошку на руки, отчего та издает мяуканье больше смахивающее на дверной скрип, - о, - тянет Бесконечная со знанием дела, - понимаю, а я вот люблю высоту, - может, она и понимает животных, а может и нет, Делс уже и сама не всегда понимает, где истина, а где выдумки воспаленного сознания.

Все рыбы тянутся к воде, вот и Делириум ищет пропажу возле пристани, но находит чужое жужжанье друг другу на ухо и мерцающий фонарь, а еще знакомый затылок. Делс идет за ними до безлюдного переулка, ожидая, что вот-вот начнется шоу, но Коринфянин только стоял в стороне, позволяя парочке выяснять отношения вместе с револьвером. Долго. Делс помогает кошке слезть с рук и тихо-тихо обещает найти для нее самую толстую рыбку, но пока что нужно подождать.

Фейерверк из плафона и одна настойчивая мысль в голове Трейси сразу добавляют динамики происходящему, как и оживляют главного зрителя.

- Вообще-то я искала рыбку, ты ее не видел? - выйдя из темноты, в глаза сразу бросается платье, сшитое из разных лоскутов, взять хотя бы воротник, где левый уголок острый, а правый, наоборот, кричит своими плавными линиями. Торчащие оранжевые нити местами напоминают паутину, - не бойся, - возвращаясь к Трейси, - это всего лишь яблочный сок, - указывая на доживающего свои последние мгновение Стивена. Паника испаряется в воздухе, только уголки губ Трейси все еще нервно подрагивают, когда та смотрит на Стивена, перемазавшегося в яблочном соке. Револьвер тут же скрывается в кобуре-сумке, Трейси с ловкостью профессионала уже исследует карманы умирающего на предмет чего-нибудь стоящего. Когда ее поймают, Трейси будет уверять, что никого она не убивала, это Стив сам виноват, захлебнулся соком, да и только.

- Так что, ты ее видел? - разворачивающееся сцена у нее за спиной уже потеряла для Делс всякое значение, - может, ты находил мою ложку для глаз? - тяжелый вздох и кивок самой себе, - ладно-ладно, это была ложка для твоих глаз, - собственное отражение в черных очках Коринфянина как бы намекает на весьма специфические глаза кошмара, а ниточка мысли обрывается, будто кто-то перерезал ее на полпути. Она точно хотела сказать что-то другое, все вертится на языке, а в слова никак не складывается. Делс переминается с ноги на ногу, с утерянной мыслью пропадает и уверенность, - или не было никакой ложки, - или была. Или она лежит где-нибудь в ее мире, там всегда так сложно что-то отыскать, - мы договаривались встретиться, помнишь? - они договорились на встречу "завтра" еще пару лет назад, - так вот, - стараясь саму себя вернуть в правильное русло, - завтра уже наступило, - тысячу дней назад.

george russell » джордж рассел
formula 1 » формула 1

whenever anything is not going his way he lashes out with unnecessary anger and borderline violence, - так ты, кажется, говорил обо мне, джорджи? случайное столкновение превращается в словесную дуэль, игру на публике. перепалку, достойную оскара в своей драматичности ( ты в этом знаешь толк больше остальных ). ты улыбаешься невинно - выглядя в собственных глазах принцессой дианой. и самое смешное — ты прекрасно знаешь, что делаешь. знаешь, какую именно кнопку нажать; как задержать взгляд на долю секунды дольше необходимого; как произнести моё имя этим своим безупречно спокойным голосом, будто между нами ничего не происходит, будто мы не стоим посреди комнаты, в которой каждый уже давно заметил то, что мы оба упорно отказываемся замечать. ты провоцируешь меня. и мы снова начинаем сначала: ты — с этой своей безупречной улыбкой, я — с раздражением, которое почему-то слишком легко превращается в интерес. ещё одна колкость. ещё один взгляд. ещё один повод подойти ближе, чем действительно необходимо. пожалуй, в этом и заключается наша проблема, джордж. мы слишком хорошо умеем притворяться, что друг друга терпеть не можем. и слишком плохо — что нам на самом деле всё равно. *** я здесь не ради драмы, хотя и ради неё тоже. могу встроиться в совершенно разные сюжеты: от классики до ау. требований у меня немного: быть адекватом ( за неадекватность здесь отвечаю я - максом ), не пропадать без предупреждения ( камон, я про долгие сроки ), не браться за роль в отсутствие сил и времени, писать посты ( мы ведь здесь ради этого, huh? ). не против редкого оффтопа - люблю покидать эдиты, картинки, хэдканоны. в общем, готов ко многому. а ещё, при большом желании, мы можем поменяться ролями. приходи с примером поста.

пост

псовья верность, адресованная ред булу, иссякла в максе на двенадцатом этапе прошлого сезона, выпавшего на сильверстоун, — когда вскрылась правда: хорнер уходит, хорнер больше не в команде. британия — хорошее место, чтобы проститься ( здесь максу оставалось только с постным лицом похлопать в ладоши автору идеи, даже когда хотелось не хлопать — бить, и не в ладоши — а по состроенным скорбящим, что произносили нарочито короткие — напрочь неискренние — речи, прощаясь с тем, кто годы подряд создавал команду ). хотя бы потому, что кристиан — британец до мозга костей.

макс давно уяснил эту непреложную истину мироздания, что стара, точно само мироздание: не место красит человека, а человек — место. когда оболочка растворяется в земле, удобряя собой и возобновляя пищевую цепочку, сотни, тысячи — миллиарды, если говорить начистоту — сердец продолжают биение в собственном темпе; головы продолжают генерировать идеи, способные в долгосрочной перспективе изменить мир — и непременно к лучшему. его уяснения сработали бы с кем и когда угодно — но почему-то ( экое блядство! ) не сработали с хорнером. макс плохо запомнил тот день. про себя он оправдывался, что гонка в британии выдалась тяжёлой ввиду сложности трассы, что он устал; что, на самом деле, новость — обрушившаяся спонтанно на его голову, но не являвшаяся спонтанной по существу, ибо её давно спланировали, причём тщательно, с исключительными преимуществами и выбелением репутации команды в глазах поклонников и прессы — не слишком его покоробила. по правде же он просил ( новшество для ферстаппена: он не только не умел — ненавидел просить; ненавидел так же, когда просили его, особенно — о несбыточном ) кристиана остаться, обещал связаться с отцом ( не представляя даже, что отец в курсе и на сторону этих двоих не встанет, находясь в кандалах да под конвоем ) и, захлёбываясь яростью, уверял, что всё не так плохо, как видится им обоим.
он не запомнил ответ хорнера — в памяти отпечаталась лишь мягкая улыбка человека, с необъяснимым спокойствием шагающего на гильотину. кристиан был мудаком, причём мудаком редкостным — макс знал это точно. но в последнюю минуту ферстаппен был уверен, что на прощание хорнер сказал что-то, от чего кровь стыла в жилах; что-то, что заставило его семнадцатилетним бросить всё на плаху карьеры в ред булл.

шестого июля две тысячи двадцать пятого года четырёхкратный — ещё не бывший — чемпион мира, чьё имя зияло на билбордах меньше года назад, оказался загнан в ловушку. оказался пленником обстоятельств, вновь совпавших не в его честь.
макс действовал из принципа до конца сезона, но без регламента.
снова вольфф. снова с демонстративно любезной австрийской улыбкой ( с такой уж точно не попререкаешься, и потому максу оставалось лишь дивиться, как кристиан умудрялся собачиться с кем-то, кто обладает таким количеством влияния и — как ни смешно — роста ) протянутый контракт. снова яхта. снова сьюзи. снова келли крутится с обходительной герр вольфф, гадко смеясь и оглаживая плечи ферстаппена. макс улыбается — снисходительно, в отличие от тото, — и скрывается за дверьми каюты, куда не пускает келли, делая вид, будто уснул и не слышит, как она тыльной стороной ладони, сжатой в кулак, отбивает неровный ритм.

шарль.
mv / 02:11

леклер.
mv / 02:12

мне хуёво здесь.
mv / 02:12

страшно хочется д о м о й — но не на виллу в монако ( хотя от одного конкретного лица из монако макс бы не отказался; во всяком случае — от ночи с ним уж точно ) и даже не в нидерланды. д о м — тёплый, заведомо подготовленный для него, полный восторга, спровоцированного уникальным талантом ( хорнер его разглядел ) новобранца, — остался там, в глубокой памяти, в её невзрачных отголосках, за которые не удастся ухватиться рукой и которые не вернуть себе ни за какую мзду.
ночью, когда келли бросает попытки попасть в каюту и уходит в соседнюю, макса посещает странная мысль: что это, если не возмездие за квята? ферстаппен расплачивается не собственной тушкой — но тушкой того, кто устроил ему беззаботную жизнь в стратегически важной команде, ставшей первой — и единственной до конца жизни ( ведь так?? ) — семьёй.

д о м сгорел — остались лишь угли.
что такое с ч а с т ь е — загугли.

монако.
макс знает: вечер суматохи — и он попадёт ( не домой, конечно ) на виллу, что обычно оказывалась способна хоть немного унять и утешить буйный нрав. макс помнит: шарль бок о бок, потому что стартует четвёртым, а сам макс — вторым.
макс теряет мощность на первом круге, не в состоянии толком стартовать. болид не слушается. земля уходит из-под ног, лежащих на педалях, которые ферстаппен отчаянно вжимает в пол, мучимый мнимой надеждой, что ему только кажется — но стролл и алонсо, стартующие — по заведённому обычаю — последними, уже уезжают вперёд. инстинктивно макс толкает болид телом — но не помогает и это. ( сука-сука-сука ). проклиная регламенты фиа по радио без угрызений совести — её ампутировали в глубоком детстве как рудимент, — макс матерится по радио и вылезает, отшвыривая руль.

а потом — шестьдесят четвёртый круг.
сход шарля.
внутри ломается что-то. что-то, важнее — будь он неладен вкупе с механиками, тому поспособствовавшими — болида.

преодолев боксы, макс ныряет в паддок. он останавливает каждого сотрудника феррари, щеголяющего мимо, — на секунду, не больше: увериться, что в порыве ему не чудится леклер. кто-то бежит за ним, норовя догнать, но периферия блокируется — остаются лишь налитые кровью глаза разбуженного зверя, что зол не столько на свою неначатую гонку, сколько на незавершённую — шарля.
( потому что максу хорошо известно, каково это — проёбываться на домашней трассе; потому что макс хорошо знает, как больно бывает потом — и больнее физически, а не морально. )

макс находит его сжавшимся в углу комочком. плечи медленно опускаются. гнев рассеивается, притупляется — но не исчезает вовсе: макс ещё обязательно придушит кого-нибудь... но не сейчас.
сейчас он подтягивает пальцами нижнюю часть комбинезона, присаживаясь на корточки, и поджимает губы. между тихими, отрывистыми всхлипами, сдерживаемыми леклером, он думает — хаотично, — что должен что-то сказать, а шарль — услышать. это нормально. это _необходимо_. чтобы воскреснуть во имя того, что тебя нашёл хоть кто-нибудь, встать на ноги и продолжить бороться.

— шарль, — его голос звучит хрипло, на грани слышимости. — это не твоя вина, шарль.

более макс не отыскивает в себе ни единого слова, но злости из-за этого — тоже, как ни странно. он только присаживается рядом, спиной к стене, и глядит на дрожащие ресницы.

Death » Смерть
the sandman » песочный человек

krysten ritter

Я/мы/@Desire ждем альтушку без скуфа в семью бесконечных.

пост

Делириум не любит вспоминать себя прошлую. Делайт любили, Делайт обожали, за Делайт вились толпы поклонников, начиная от богов и заканчивая смертными. От Делайт вечно пахло мятными леденцами, золотистые локоны выглядывали из-под широкополой шляпы, а ее розовое платье, ее вечный спутник, на солнце отливало любимым оттенком смотрящего. В ее бледно-голубых глазах отражалось то, что приводило людей в восторг: будь это крыша над головой у бродяги, оазис у медленно умирающего от жажды путника, а кто-то до колик в животе обожал чужие страдания. Делайт не осуждала, принимала людскую сущность: порой мелочную и пугающую, а порой благородную до самого естества. Делайт со временем все чаще начала водить плечами, будто в попытках скинуть с себя чужие, неподходящие ей по натуре желания. Ее наполненный красками мир менялся постепенно, незаметно для нее самой. Сначала четкие дорожки, состоящие из уже уничтоженных людьми растений, начинали расплываться на глазах, путать попавших в ее мир гостей. Делайт со скрупулезностью коллекционера собирала у себя уничтоженные людьми экземпляры живой природы, как собирала в изумрудного цвета резной шкатулке вещи, приводящие людей в восторг. В тайнике цветочные поляны соседствовали с распоротыми животами, а кишки обвивали деревья подобно лианам, переполненные болью крики смешивались со смехом счастливого детства. Делайт все пыталась поговорить с сиблингами о происходящем в мире живых, рассказать о чужой боли, поделиться своей, но все, кроме Сокрушения, были погружены в свои проблемы. Нет дела до неспящего мира, нет дела до чужих трудностей. Сокрушение слушал. И слушал внимательно. Делайт только и оставалось, что спасаться в рассказах брату, но этого было недостаточно, чтобы оставаться прежней. Дел менялась: мысли ускользали постепенно, а привычный мир с мягкими формами становился непостижимой чередой форм и оттенков. Дороги вели в пустоту, смеялись над путниками, а желания оборачивались манией, идеей, застрявшей в голове надоедливой мелодией. Делириум стерла свое лицо с портрета, превратила его в мешанину печально стекающих к нижней планке рамы оттенков.

***

- Почему ты здесь, а не со всеми? - пока живущий по правилам Бесконечный задувал свечки на праздничном торте, состоящим из безе и звезд, его главное творение сидело на краю Океана Ночи. Делайт поправляет платье перед тем, как сесть рядом и всмотреться в морскую пену, из которой монстры из людских кошмаров пробуют добраться до берега, но обречены на поражение еще на старте своего пути. В них жизнь только-только начинает зарождаться, дает им надежду на продолжение, но вода забирает свои неуклюжие творения обратно, так и не дав им большего. Делайт опускает шляпу на мертвую землю, отчего редкие, но настойчивые стебельки прорезают почву, - тебе их жаль? - барахтаются, тонут из раза в раз в ничтожных попытках. Делайт знает - дело не в монстрах без будущего, но хочет отвлечь Коринфянина от извечной проблемы отцов и детей. Ее родители тоже не сахар, но Дел смирилась, их же не выбирают, - пойдем, там не должно быть глубоко у берега, - уже тянет Коринфянина к воде, скидывая по пути босоножки. Не дожидается, забегает в воду первая, вода ледяная, прямо как правитель мира сновидений. Дрим будет недоволен ее выходками, но пока что он занят своим днем, отчего Делайт позволяет себе вольность: касается поверхности воды и монстры-големы исчезают под водой, - ты любишь рыбок? - кошмары оборачиваются в разноцветных рыбок с хвостами-шлейфами, а темные воды заполняет незнакомый им раннее свет, - Дрим будет в бешенстве, - улыбка у Делайт мягкая, в такой хочется раствориться. Улыбка у Делириум нервная, с зажимами в уголках рта. Все время так и намеревается сползти вниз, превратившись в гримасу.

***

Этот Коринфянин выглядел слишком по-доброму для кошмара, скорее он собирался отправиться на прогулку с десятком песиков или же стать мороженщиком без подвоха.

- А ты не хочешь стать мороженщиком? - кошка брыкается, Делс успокаивающе гладит кошку. Против шерсти, - мы могли бы продавать мороженое за глаза совы, - и тут новая мысль прерывает старую, Делириум охает от столь неожиданного поворота, - а если ты съешь глаза животных? Ты не пробовал? А давай найдем тебе глаза какого-нибудь кота, - крутится на подушке в поисках кошки, осторожно поглядывает на свою, - нет-нет, Мисс Кошка, твои глаза мы есть не будем, - она же не Коринфянин, чтобы видеть без глаз, - Песик, иди-ка сюда, - рука проваливается сквозь зеркало, реальность дребезжит, как и вся комната, подушки заходятся в неистовом танце, но жертва сбегает, отчего Делириум выдает тяжелый вздох и оставляет будущее в покое, успокаиваются и неровный пол под ногами.

- Так вот ты где, - наклоняет голову на бок и выпуская кошку из рук, та отпрыгивает от них подальше, начиная недовольно вылизываться. Делириум не успевает забрать беглянку, на подушках оказывается раньше. Рыбка служила склизкой стенкой-оберегом между Кошмаром и Безумием. Делириум - болезнь, зараза и она прекрасно об этом знала. Избавляться от заразы стоило многих усилий, приносило боль и, как правило, разочарование. С ней порой отказывались считаться Старшие, забывая, что она может многое, как и знает больше, чем стоило бы. От этого порой хочется кричать, закрыв уши ладонями или проливать слезы горечи, желая уйти отсюда как можно дальше, как когда-то сделал Сокрушение. Он принимал ее любой, остальные принимают новую Делайт нехотя, сквозь зубы.

- Не знаю, - признается она честно, устраиваясь поудобней спиной на подушках, взгляд направлен в пустоту-потолок, Делс поднимает руку, чтобы нарисовать на нем звезды. Звезды выходят кривыми, рисунок ребенка, зато яркие, отчего комнату заливает светом, тот пробивается в другую реальность дорожным фонарем, - злюсь или нет, - скорее ей грустно, отчего Бесконечная поджимает губы, а рука сама по себе вздрагивает, отчего звезды на небе превращаются в млечный путь на ненастоящем небе. Все здесь ненастоящее: и подушки эти вот-вот превратятся в пыль, а звезды, обезумев, упадут на Кошмар и Безумие, спрятав их в глубине мира. Только отражающийся в зеркале мир был реален и Делириум так хотелось на него повлиять.

- Ты же знаешь, но не хочешь сам себе в этом признаться, - звезды на небе наконец-то обретают форму, а не расползаются кляксами по небу. Делириум поворачивает голову в сторону Коринфянина, взгляд собран, и глаза одного цвета, - Дрим не исчез навсегда, - разворачивается на бок, подкладывая одну руку под голову, - и он не простит тебе стольких глаз, - слишком правильный, слишком зашорен принципами. Дел касается ладонью щеки Коринфянина, проводит подушечками пальцев по скуле, кажется таким настоящим, а всего лишь творение из песка. Делс моргает и успевает убрать руку раньше, чем вернуться в свое привычное состояние. Звезды тут же скатываются по небу, тянутся жвачкой до самых подушек. Кошка, заинтересовавшись, нападает на один из лучей, мяукает раздраженно, запутываясь в звездной паутине, - поэтому я могу спрятать тебя у себя, - голос-скрипка, приподнимается на локтях, болтая ногами по подушкам, - мы будем мороженщиками или будем устраивать пикники, я еще не решила, - она так и не решит, поэтому придется быть мороженщиками на пикнике, - будем строить мосты из крыс и пирогов, разве не здорово? - ей вот весело, - и будем ходить тебе за глазами, - тяжкий вздох и огорченный взгляд, - правда, я могу тебя где-нибудь забыть, - например, в своем же мире, где без нее только безумцы могут отыскать выход, - но потом обязательно найду, когда вспомню, - лет через двадцать.

kyle grace* » кайл грейс*
gravity falls » гравити фолс

Сразу, чтоб было понятно: да, это заявка на неканона. Я ищу занозу. Человека, который будет бесить меня, будить во мне худшие эмоции и мысли. Желания. Потому что когда-то я был влюблен в тебя. И был тобой унижен. Вот как это упоминается в анкете: К 14 с половиной годам осознал свою бисексуальность: влюбился в парня из школы, и тот ответил взаимностью, как показалось на первый взгляд. Однако позже тот парень просто прилюдно унизил Глифула и пустил про него грязные слухи (например, что Гидеон готов лечь к любому парню, а так же создал несколько фотомонтажей с лицом Гидеона и каким-то гейским порно из интернета, аргументировал происходящее тем, что мало ли, что там с Гидеоном в тюрьме делали сокамерники). Гидеон после этого перешел на домашнее обучение, потому что нервы его не выдержали этих постоянных пошлых шуточек в его адрес. Да, в анкете я имя не упоминал, и то, что указано тут — номинально, можете менять как хотите. В принципе, внешность тоже на ваше усмотрение. На данный момент имя Кайл и упоминание того, что он рыжий, были лишь в одном моем посте с игроком, который выбыл. Вы можете оставить его рыжим, можете изменить это. Я только скажу, что точно представляю его футболистом или волейболистом... или баскетболистом — короче, парень-спортсмен, выше Гида, вероятно старше эдак на год. Любимчик многих девчонок, типичный популярный парень старшей школы. Предполагается, что когда Гидеон ему признался в уединенном месте, [Кайл] сначала притворился, что это взаимно, но при этом избегал всяческих обнимашек, поцелуев даже наедине. На самом деле, всегда испытывал к Глифулам неприязнь, может, из-за мошенничества в прошлом, может, ещё что. Позже он прилюдно посмеялся, разъяснил, что презирает Гида, и начал распространять слухи. Так же, думаю, будет иронично, если после всего этого он начнёт встречать с девочкой, которая нравилась Гиду раньше. Ныне Кайл и Гид ненавидят друг друга. Грейсу нравится приходить в кофейню и бесить блондина, зная, что если тот будет поддаваться на провокации на рабочем месте, то распугает клиентов своему отцу. И Кайл знает, что Гидеон изо всех сил старается этого избежать. Иногда это все доходит и до побоев в уединенных местах. Кайл знает, что Гидеону некому пожаловаться, не у кого искать защиты. Знает, что отец Гнида больше не жалеет и сам периодически поколачивает. Лёгкая жертва, не так ли?.. В принципе, почему бы Кайлу не заключить сделку с каким-нибудь демоном по глупости? Нет, не с Биллом. Возможно, с его отражением из другой вселенной (ну например с Киллом, красным треугольником из аушки Круэлл Фолс: возможно, однажды он придет к нам, чтоб захватит пространство и власть и поцапаться с подобревшим Биллом). Устройте нам тут полный треш... А можете пойти в искупление. Частично. Может быть, случится что-нибудь, что заставит этого пакостника измениться. Может быть, он изначально имел на Гидеона подсознательно планы, которые сам не ло конца понимал. Но когда захочет изменить отношения к лучшему - будет поздно. Гидеон не будет мстить, но не будет стремиться улучшить отношения. Он не Диппер: как бы ни хотел стать лучше, как бы ни старался измениться - он не настолько всепрощающий. Поэтому это будет поддержание нейтралитета и отсутствие прямого конфликта с бывшим обидчиком. В общем, если вы хотите поиграть в очень проблемные и болезненные взаимодействия - милости прошу.  Но вне сюжета хотелось бы видеть человека адекватного, а не токсичного. Так же хотелось бы видеть человека, который умеет и будет строить игру не только с заказчиком: развивайте персонажа. Дайте ему больше граней. Не делайте его совсем ограниченным дебилом, у которого вся жизнь это издевательства над незадачливым бывшим малолетним преступником. Находите себе эпизоды с кем-нибудь ещё, напишите заявку на девушку или кого-то еще. Короче, будьте самостоятельны. И приходите )

пост

Шум нарастал гулом криков и грохота. Воздух нагревался, а свет наливался бордово-красным цветом, как кровь. Гидеон хмурился, вглядываясь в окружающую его атмосферу хаоса, прячась за углами домов, наблюдая за пузырями безумия и стараясь избегать соприкосновения с ними. Становилось жарковато в его пафосном голубом ковбойском костюме, но лучше он, чем уродливая оранжевая роба заключённого. Не то, чтоб он конкретно ненавидел оранжевый цвет, но носить тюремную одежду ему, конечно же, больше совсем не хотелось. Эти нелепые тряпки, старые, затхлые или пахнущие хозяйственным мылом, грубоватые, из-за которых чешется все... кажется, он слишком изнежен, привык уже к выполнению каждой блажи. Легко доставшееся из-за тёмной магии богатство вскружило ему голову и тем паче мальчишку злило, что по стечению обстоятельств он вдруг этого богатства лишился и терпел травлю, давление и побои от надзирателя, благо хоть поклонников нашел. А еще Билл смог прорваться в этот мир и благодаря ему Гидеон со своими поклонниками освободился. Но...
Что-то изнутри не давало ему покоя. Остатки совести и стыда, животного страха. Гидеон растерянно глядел кругом, периодически вытирая лицо от пота, поджимая и покусывая нижнюю губу, ёжась при взгляде на всех страдавших людей, которые бегали и суетились. С одной стороны, ему было плевать. Теперь на его шее висел золотой ключ с летящей звездой и ее радужным хвостом, ключ от шара, в котором драгоценная Мэйбл Пайнс в заточения своих фантазии, зато в безопасности и не обратится в камень или еще в бог знает что или кого. Когда придет подходящий момент, Глифул освободит ее и скажет, что оберегал ее кокон все это время. Они с Биллом сохранили для нее счастливый миг бесконечного одного лета, разве не по-геройски? Тогда она наконец примет его всепоглощающую любовь!
Наверное.
Да разумеется... нифига подобного.
Гидеон был почти уверен в том, что Мэйбл запихнёт ему этот ключ куда-нибудь в... разные "интересные" места, если узнает, что пока она была заперта, ее "дурацкие" дядюшки, "дурацкий" брат, ее эти подружки погибли или ещё как-то пострадали.
Гидеон тяжело вздохнул.
Эта потрясающая девчонка слишком... семейная. Что-то в этом было особенное. Гидеона это раздражало, но в то же время широта ее души искрилась статическим электричеством, искрами по шерсти ее ярких наивных детских свитеров, притягивала его к себе и распаляла желанием обладать, быть рядом, требовать внимания как маленький ребёнок, упорно, упрямо, капризно топая ногами. Наверно, ему просто было обидно, что Пайнсы не захотели его принять. Возможно, если бы он принял предложение дружить, то все было бы нормально. Но ему этого катастрофически мало. Она могла быть стать подругой, "сестрой", "слегка_мамой", но вот загвоздка: Гидеон не знал, что такое семья. У него было некое сумрачное понимание, до определённого момента, благодаря терпеливому отцу. Он хотел нормальных отношений с матерью. Хотел сделать свою семью, своих родителей счастливыми. Но с годами и особенно за последние года два, как нашел амулет, он потерял веру во все это. Папин талисман, мамин ненавистный не_сын_ей_отродье_фей. Какой ребенок после таких внушений продолжит верить в семью как систему? Зачем ему тогда Мэйбл в роли сестры или "мамы"? Потому и хотел он чего-то ярче, мощнее, чем такие детские роли.
Может быть, поэтому, освободившись - читай, сбежав - из тюрьмы, Гидеон пришел домой и даже не удивился, что родители куда-то разбрелись, переоделся, но пошел искать не их, а Мэйбл. И тогда Билл явился к нему с ключом. Ведь и родители не похоже, что ищут его.
Впрочем, теперь ему предстояло найти кое-кого занятного. Точнее наткнуться на него. Мужчина - Гидеон не умел определять возраст на вид - стоял возле чёрного ретро-автомобиля (кажется, папа говорил о подобных, называл шевроле импала; явно рассчитывал, что сынок забудет всю эту чушь с магией и увлечется автомобильной темой) - и совершенно ошарашенно глядел вокруг. Явно приезжий. Конечно, ныне происходящее даже для местных, привыкших ко всякой аномальщине, некоторый перебор, но тут прям на лицо человек, к подобному вовсе не привыкший. Гидеон заметил прыгающий пузырь безумия, издалека направляющийся сюда. И по какой-то причине решил предостеречь потенциальную жертву, так что подошел ближе и подергал за рукав куртки:
- Здрааавствуйте, мистер турист. Кажется, вы невовремя решили заскочить в наши края и полюбоваться крышесносными красотами. Лучше бы вам пойти со мной в более безопасное место. И берегитесь пузырей безумия, они изменят ваш облик или перевернут сознание с ног на голову, - мальчишка неестественно для всей ситуации лучезарно улыбнулся, словно он ведущий какого-то аляпистого шоу, не более, а не ребенок посреди сбрендившего города. Наверняка, со стороны это было на двести процентов дико подозрительно.

addam velaryon  » аддам веларион
a song of ice and fire » песнь льда и огня

Ромео ищет свою Джульетту — Аддам и Дейрон познакомились в Староместе да Танца. Один в очередной раз ускользнул из-под надзора учителей и Ормунда, выбравшись в город. Другой приплыл туда на Мыше. Они столкнулись в доках ближе к ночь, где Дейрон проводил время в одиночестве, скрываясь от давления чужих ожиданий; а Аддам улизнул отдохнуть после насыщенного дня в порту. — С тех пор они встречались каждый раз, стоило Мыше войти в гавань Староместа. Это не история о вечной дружбе, страстной юношеской любви или пылкой ненависти. Это шутки только на двоих, море недосказанности и прикосновения столь аккуратные, что казались краденными. — Дейрон воровал для Аддама сладости с кухни замка. Воровал не потому что не мог просто взять, а потому что так вкуснее. Аддам привозил Дейрону острый перец из Лиса. И каждый раз удивлялся, как его друг мог есть его просто так. — Аддам много рассказывал Дейрону о корабле , младшем брате и матушке. Рассказывал о том, как стонет Мышь во время шторма, как Аллин в очередной раз запутался в корабельных снастях, и как Марильда громко смеется, стоит кому-то из команды ошибиться в очередной раз. Дейрон улыбался в ответ и лохматил просоленные волосы Аддама. — Дейрон рассказывал Аддаму о бесконечном небе, обучении и семье. Рассказывал как холодный ветер хлещет лицо, как болят от мазолей пальцы, и как сильно он скучает по родным и дорогим. Аддам улыбался, склонив голову на бок, и клал руку Дейрону на плечо. — Дейрон познакомил Аддама с Тессарион лишь спустя почти два года. Они никогда не сможет забыть свой громкий смех и руки Аддама, до боли сжимающие его торс, стоило дракону взвиться в небо, неся на спине двух всадников. Так Аддам узнал кем именно был его друг на самом деле. — Аддам учил Дейрона различать течения, а Дейрон учил Аддама танцевать. — А потом грянул Танец. Аддам более не приплывал в Старомест, а Дейрон более никогда не навещал их крошечную бухту. Морской ветер быстро занес песком самодельное кострище, а волны и соленые брызги не пощадили рисунки углем на скалах. — Ради Аддама Дейрон был готов стать чудовищем. Никто не откажет монстру, в случае победы, в эгоистичном желании оставить подле себя пленника воины. — Ради Дейрона Аддам был готов стать незаменимым. Никто не откажет величайшему в единственной награде — сохранить жизнь пленнику воины, которого тот так сильно хочется оставить подле себя. — Корис, вероятно, что-то подозревал. Недаром он выступал за сохранение жизни Дейрона с условием взятия того в плен, упирая на то, что тот всего-то мальчишка. да, это заявка в пару. да, я люблю этих двоих. да, в каноне у нас всё очень грустно и наполнено стеклом. можем поиграть и по канону, а можем послать всё к чёрту и вдвоем отправиться за Закатное море. я игрок очень спокойный и относительно стабильный. от меня можно ждать минимум пост в неделю, но обычно пишу чаще. пишу от 3к символов, использую заглавные буквы и третье лицо. по связи пиши в гостевую, а там уже найдем какой-то вариант.

пост

Дейрон называл её Тесси. Или Моя Девочка. Моя Дорогая. Тессарион в ответ стрекотала, прижимаясь к нему всем телом и, словно подражая всаднику, закрывала глаза и медленно, шумно выдыхала. Со сколькими бы людьми Дейрон не заводил разговор, как часто он бы ни тренировался с кем-то из рыцарей, как долго бы не размышлял над одним из вопросов философии с кем-то из септы... никто не давал ему того чувства взаимопонимания, как это было с Тессарион. Особая связь, как говорили братья и сестра. Действительно. Тонкая, словно нити паутины, сплетенные в причудливый и уникальный узор. И крепкая настолько, что Дейрон действительно мог поклясться, что дышать с драконов унисон было проще, чем пытаться выбиться из ритма одного на двоих сердцебиения. Находиться вдали друг от друга было тяжело. Сказывалось ли отсутствие рядом той части семьи, что дядюшкам заменить было невозможно, или то была романтическая натура юности, но Дейрон действительно, зачастую, ощущался себя полностью целым лишь тогда, когда ощущал жар драконьей чешуи на коже или слышал, как шелестят тонкие мембраны крыльев.

В полёте Дейрон чувствует себя с Тессарион одним целым. Словно не летит на спине дракона, а будто у него у самого есть огромные, сильные крылья. Словесные команды не всегда необходимы. Тессарион словно нутром чувствует куда ведет сердце её всадника. Словно ощущает ту границу, что он не готов пересечь, каждый раз выбираясь подальше от замка, подальше от города, подальше от шумных толп и вечно снующих туда-сюда людей. Он откликается на малейший наклон тела, на самые невесомые прикосновения пальцев к шеи и, добравшись до скалистого берега бухты, что у старых доков, приземляется, встряхивая головой, издавая удовлетворенный клёкот. Дейрон никогда не мог называть это рёвом. Для него Тессарион клекотала, словно птица, вырвавшаяся на свободу из тесной, удушающей клетки.

— Знаешь, Тесси, говорят, что за Закатным морем обитают такие чудеса, что никто не может их даже вообразить, — Дейрон пожимает плечами, смеется и откидывает с лица волосы, взлохмаченные и спутавшиеся от ветра. Он наклоняет голову на бок и медленно моргает, подражая поведения дракона, что не спускает с него пристального взгляда красно-рубиновых глаз. Тессарион фыркает, Дейрон закатывает глаза и, пихнув дракона в крыло плечом, швыряет плоский камень в соленую воду. Тот отталкивается от неё лишь раз, затем врезается в накатывающую волну и исчезает. Больше никто к нему, наверное, никогда не сможет прикоснуться.

— Говоришь так, будто бы тебе не интересно, — Дейрон кладет руки по обе стороны от драконьей головы и прижимается к ней лбом, словно пытается сложить в ней каждую мысль. Тессарион в начале не шевелится, но затем делает пару шагов назад и ворчит, взмахивая головой куда-то вверх и в сторону. Ей хочется лететь дальше, она зовет всадника с собой. И Дейрон знает, не стоит задерживаться на одном месте слишком долго, ибо если вера в то, что Ормунд не отправится преследовать его, крепка, то насчет Гвейна он в точности противоположна. Гвейн знает о много, а подмечает, как показали годы, ещё больше, пусть и не говорит об этом прямо. Дейрон не боится гнева родного дяди, ведь понимает, что, собственно, тот мало что сможет с его поведением действительно сделать, учитывая огнедышащую «мерзость» за плечом, но всё равно не любит сталкиваться с тем самым прищуром раздражения.

— Хорошо-хорошо-хорошо, подожди меня, — Дейрон запихивает за пазуху несколько гладких, белоснежных камней и вскакивает в седло вновь. Тессарион всё ещё очень молода, а Дерон юн и лёгок. Дракон делает лишь пару шагов, а затес отталкивается и взмывает ввысь. Крылья с особым свистом рассекают воздух, а Дурон щурится от ветра и улыбается широко, до самых ушей, до сведенных уголков рта. Он действительно отправляются к реке.

Там, пока Дейрон чертит причудливые узоры на пеке и собирает из камней пирамидку, Тессарион трется головой о землю и валяется в траве, словно переросшая кошка. Дейрон изредка бросает на неё взгляд и закатывает от открывающегося зрелища глаза. Ей и правда тоже не нравится сидеть взаперти, а эти уж слишком редкие, если спросить юного оруженосца, часы свободы недостаточны. Ему всегда хочется большего, всегда хочется дальше, всегда хочется свободнее. Особенно свободнее от нудных лекций септонов, что тянутся бесконечно долго и мучительно, сопровождаясь до сонливости монотонным перечислением фактов.

Тессарион вскидывает голову первой. Её зрачки сужаются, а гребни на шее вздрагивают, будто она услышала то, что не должна была. Дейрон хмурился и смотрит в ту сторону, куда обращает своё внимание дракон. Он не видит Гвейна, не слышит его, не ощущает, но точно знает — он и правда сегодня решил не спускать племяннику очередной побег с рук. Дождаться и вернуться покорно обратно в замок? Нет. Точно нет. Тем более, что для игры в догонялки должен быть не только вода, но и тот, кто убегает, не так ли?

— Спокойнее, девочка. Давай попетляем? — Дейрон похлопывает Тессарион по крепкой шее и почти мурлчет ей о спокойствии на языке старой Валирии. Тессарион подчиняется, позволяет вновь себя оседлать и взлетает в воздух, набирая высоту быстрее, чем раньше. Она стрекочет, словно смеясь и подхватывая настроение всадника, что направляет её дальше, вглубь территорий простора, дальше от Староместа и дальше от встречающихся на пути трактов и дорог. Гвену должно быть известно, что Дейрон всегда возвращается домой к утру, но если уж Гвейну хочется поиграть, то пусть будет так. Почему бы не позволить себе вольно и действительно не навести «шороху» в окрестностях? В тех окрестностях, на кои, конечно, хватит скорости лошадиного хода и взрослого терпения. Дерйон разворачивает Тессарион на восток, в сторону Нагорья.

Shen » Шен
League of Legends / Arcane » Лига Легенд / Аркейн

   

Шен — глава Ордена Кинку и Хранитель Сумерек, человек, посвятивший свою жизнь сохранению равновесия между духовным и материальным мирами. С ранних лет он обучался искусству шиноби и учению Кинку, постепенно принимая на себя ответственность, которая требовала не только силы, но и способности оставаться беспристрастным перед лицом любых обстоятельств. Для Шена равновесие никогда не означало отсутствие конфликтов — напротив, он понимал, что мир постоянно меняется, а потому его задача заключалась не в том, чтобы остановить этот процесс, а в том, чтобы не позволить одной стороне окончательно поглотить другую. Внешне Шен кажется спокойным, сдержанным и почти невозмутимым человеком, привыкшим тщательно контролировать свои эмоции. Он редко позволяет личным чувствам влиять на решения и предпочитает действовать молча, не требуя признания за свои поступки. Однако за этой выдержкой скрывается человек, которому далеко не безразлична судьба окружающих. Шен способен испытывать привязанность, тревогу и даже гнев, просто привык ставить свои обязанности выше собственных желаний. Именно поэтому его спокойствие иногда становится не признаком отсутствия чувств, а результатом долгой привычки держать их под контролем. Особое место в его жизни занимает Орден Кинку и его ученики. Шен понимает, что быть наставником — значит не просто передавать знания, но и позволять другим однажды самостоятельно выбирать свой путь. Его отношения с Акали стали одним из самых сложных испытаний: он видел в ней огромный потенциал, но одновременно понимал, что её стремление действовать самостоятельно неизбежно столкнётся с ограничениями учения Кинку. Несмотря на разногласия, Шен не переставал заботиться о ней и уважать её право самой решать, кем ей быть. Рядом с ним также находится Кеннен — его товарищ и союзник, вместе с которым Шен продолжает выполнять обязанности перед Орденом. В бою Шен сочетает искусство шиноби с духовными техниками Кинку. Его стиль основан не на грубой силе, а на точности, выдержке и способности использовать энергию духовного мира. Он способен призывать защитные барьеры, перемещаться между пространствами и вступать в контакт с тем, что находится за пределами обычного восприятия. Его оружие и техника служат не демонстрации силы, а выполнению конкретной задачи: защитить тех, кто оказался под угрозой, и восстановить нарушенное равновесие. Шен привык идти туда, куда другие не хотят или не могут отправиться, даже если этот путь требует от него отказаться от собственного спокойствия. Он не стремится стать героем в привычном понимании этого слова и не ищет благодарности за свои поступки. Для него долг — это не титул и не обязанность, навязанная извне, а выбор, который он продолжает делать каждый день. Пока между духовным и материальным мирами существует граница, Шен будет стоять на ней, принимая на себя её тяжесть и стараясь сохранить равновесие, которому посвятил всю свою жизнь.

пост

Корабль появился из утреннего тумана почти бесшумно. С моря Иония всегда казалась другой. Издали её берега не выглядели землёй, которую можно завоевать, разделить границами или обозначить на карте. Они словно возникали прямо из воды — тонкие полосы белых скал, темные уступы, поросшие деревьями склоны, острова, плавающие в серебристой дымке. Над всем этим висело мягкое розовое небо, и первые лучи солнца медленно касались верхушек древних сосен, бамбуковых рощ и цветущих садов. Акали стояла у самого борта. Она не спала всю ночь. Ветер трепал выбившиеся из-под капюшона пряди волос, приносил запах соли, водорослей и чего-то ещё — влажной земли, цветущих трав, далёкого дыма. Запах родины. Она не думала, что узнает его. Столько лет прошло, столько портов, столько чужих городов, столько ночей, проведённых под крышами, которые не принадлежали ей, или под открытым небом, где единственным потолком были звёзды. Она привыкла к чужим запахам. К крови на стали и маслу на оружии. К сырости подземелий и дыму сожженных деревень. К дешевому алкоголю в портовых тавернах и лошадиному поту. К холодному железу и запаху страха.
И потому этот простой запах мокрых листьев заставил её на мгновение закрыть глаза.

Иония. Она вернулась. Не победительницей, не героиней, не ученицей и даже не той девушкой, которая когда-то покинула эти берега. Она возвращалась человеком, которого сама порой не узнавала.
Корабль медленно шёл вдоль побережья. Чем ближе становилась земля, тем отчетливее проступали детали. На склонах росли деревья с красноватыми листьями. Между ними белели камни, покрытые мхом. Внизу, почти у самой воды, тянулись полосы золотистого песка. Где-то далеко, среди холмов, виднелись крыши домов. Их было немного. Иония никогда не любила тесноту — здесь даже человеческие поселения будто старались не мешать природе. Деревни прятались между садами. Дороги изгибались вокруг деревьев вместо того, чтобы срубать их. Мосты перебрасывались через ручьи там, где было проще оставить воду в покое. Ветер двигался по траве длинными волнами, и издалека казалось, будто сама земля дышит. Акали смотрела на всё это и чувствовала странную тяжесть в груди — она слишком долго представляла себе возвращение. Иногда в чужих городах, после очередного задания, она ложилась на жёсткую постель, не раздеваясь, и думала о доме. Она представляла лес, тишину, как идёт босиком по знакомой тропе. Представляла запах дождя. Иногда — голос матери, наставников, собственный смех, который теперь казался принадлежащим кому-то другому. Она представляла себе Акали, которой когда-то была и каждый раз эта девочка становилась немного моложе. Сначала ей было пятнадцать, потом четырнадцать, потом десять, а потом она переставала быть воином вовсе. Просто ребёнком, бегущим по траве — это воспоминание было почти болезненным. Потому что девочка не знала, что однажды ей придётся убивать.

Она не знала, каково это — держать оружие и понимать, что через несколько секунд другой человек перестанет дышать. Не знала, что смерть редко выглядит красиво. В историях о воинах она была стремительной. Чистой, почти поэтичной. На деле смерть была тяжёлой, грязной и удивительно обыденной: иногда человек просто падал — иногда пытался что-то сказать. Бывало хватался за рану обеими руками или смотрел на неё с таким удивлением, будто до последнего не верил, что это действительно происходит. Акали видела слишком много таких взглядов.
Первые убийства она помнила почти до мелочей. Последние — уже нет. И это пугало сильнее всего, память перестала различать лица. Она начала помнить только обстоятельства: холод, дождь, стены, кровь, крик, задание, цель, выполнено, уйти, следующее. Сначала она ненавидела это, а потом привыкла. Просто поняла, что привыкание — худшая из вещей, которые могли с ней произойти ибо ненависть означала, что внутри неё ещё что-то сопротивлялось, а равнодушие не сопротивлялось ничему.

Корабль продолжал идти. Солнце поднялось выше. Туман рассеялся окончательно, и Иония раскрылась перед ней во всём своём утреннем великолепии. На поверхности воды дрожали золотые дорожки света, а над лесами кружили белые птицы. Вдалеке между островами скользили маленькие рыбацкие лодки. На одном из берегов виднелись огромные деревья, чьи корни спускались прямо к воде. Их ветви были настолько широкими, что казались зелёными крышами над целыми участками побережья. Акали смотрела на них и вспоминала детство. Тогда ей казалось, что деревья здесь старше любого человека — теперь она знала, что это действительно так. Некоторые из них могли помнить несколько поколений.
Они переживали войны.
Переживали нашествия.
Переживали людей, которые приходили с мечами и уходили с пеплом на руках.
Деревья оставались. Реки продолжали течь. Трава прорастала сквозь следы пожаров. Цветы распускались там, где совсем недавно лежали мёртвые.
Иония не забывала, но и не позволяла прошлому остановить её. Акали завидовала ей. Она сама так не умела: прошлое не оставалось позади — оно ехало вместе с ней. В каждом шраме, в каждом движении. В привычке сидеть спиной к стене. В том, как рука сама находила оружие, если за дверью раздавался незнакомый звук. В том, что она почти никогда не засыпала глубоко. В том, что даже сейчас, глядя на родной берег, она автоматически оценивала расстояние до воды, количество людей на пристани, возможные пути отхода, места, где можно спрятаться.

Дом... Она мысленно произнесла это слово и тут же усомнилась. Домом ли всё ещё можно было назвать место, которое она покинула много лет назад?
Она изменилась. Изменилась и сама Иония. Изменились люди. Некоторые, кого она помнила, наверняка умерли, другие стали старше. Кто-то мог уехать — кто-то женился. У кого-то появились дети. А другие  могли вообще не вспомнить её.
Это было странно. Она провела годы, думая о возвращении, и почти ни разу не подумала о том, что возвращаться придётся не в прошлое. Прошлого больше не существовало — её ждало настоящее и оно было незнакомым.

За время странствий Акали привыкла к тому, что у каждого задания есть начало и конец. Ей давали имя, место, цель. Иногда причину, чаще — нет. Она приходила, наблюдала, ждала. Иногда несколько дней — иногда недели. Потом всё заканчивалось одним коротким движением и она уходила. Вначале ей хотелось знать, заслуживал ли человек смерти. Позже она спрашивала себя, имеет ли это значение. Ещё позже перестала спрашивать вообще. Она убивала убийц. Предателей. Наёмников. Шпионов. Тех, кто продавал людей. Тех, кто пытал. Тех, кто приходил с оружием туда, где люди не могли защититься. Она убеждала себя, что делает то, что необходимо, что защищает, что предотвращает будущую кровь, но иногда ей попадались люди, которые были не такими простыми. Среди них были те, кто совершал ужасные поступки и всё же любил своих детей.
Были те, кто убивал из страха.
Были те, кто однажды сделал нечто чудовищное и потом всю жизнь пытался искупить это.
Были те, кто действительно заслуживал наказания.
И были те, кого наказание просто настигало раньше, чем истина.
Акали ненавидела эти задания потому что, они заставляли её принимать решения, на которые никто не должен иметь права. Она часто думала о том, что значит быть убийцей. В какой момент человек перестаёт быть человеком и становится оружием? После первого убийства? После десятого? Сотого? Или тогда, когда начинает переставать считать?
Она не знала и ей не хотелось знать.

Один раз она провела почти месяц в северном городе, где постоянно шёл дождь. Она помнила этот дождь лучше, чем лицо своей цели. Дождь шёл утром. Днём. Ночью. Стекал по крышам, заполнял канавы. Превращал улицы в грязь. Она сидела под навесом и часами наблюдала за окном дома. Внутри жил человек, которого ей приказали убить. У него была семья. Жена, маленький сын, девочка постарше. По вечерам они ужинали вместе, смеялись, спорили. Акали видела, как отец помогал дочери делать уроки. Как однажды мальчик уснул прямо за столом, как жена накрыла его плечи тканью. И каждый вечер Акали откладывала выполнение. Не потому, что боялась, а хотела понять. Кем был этот человек до того, как стал её целью? И что изменится после его смерти? Ответа она не нашла — через двадцать семь дней она всё же вошла в дом. Утром, очень тихо. Потом вышла и долго стояла под дождём. В тот день ей впервые пришла в голову мысль, что иногда смерть одного человека вовсе не исправляет мир. Она лишь создаёт новую пустоту.
Акали посмотрела на свои руки, они лежали на деревянном борту. На пальцах были старые шрамы, небольшие, почти незаметные. Некоторые появились ещё в детстве. Другие — позже. Она провела большим пальцем по одному из них. Когда-то ей казалось, что шрамы делают воина сильнее — теперь она знала, что шрамы ничего не делают. Они просто остаются.

Солнце стало ярче. Корабль вошёл в спокойную бухту. Здесь вода была настолько прозрачной, что Акали видела камни на дне. Между ними двигались маленькие серебристые рыбки. На поверхности плавали лепестки. Откуда-то с берега их приносил ветер. Акали долго следила за ними. Она подумала, что в этом и была вся Иония, даже ветер здесь что-то приносил: лепестки, семена, запахи. Песни и воспоминания, а потом уносил их дальше. Ничто не принадлежало одному месту навсегда.
Когда корабль подошёл к пристани, Акали не сразу сошла. Она стояла на палубе и смотрела на берег. Люди двигались туда-сюда.

Кто-то разгружал корзины. Один ругался с торговцем, другой нёс ребёнка на руках. Совершенно обычное утро. Мир продолжал жить, не переставая удивлять её. После стольких лет ей почему-то казалось, что возвращение будет значительным событием, чтото сама Иония почувствует её появление. Леса зашумят громче, ветер остановится. Прошлое выйдет ей навстречу, но ничего подобного не произошло. Солнце просто продолжало подниматься. Кто-то смеялся, где-то лаяла собака. В воде плескалась рыба. На ветке ближайшего дерева сидела птица и чистила перья. И Акали вдруг поняла, что именно этого ей и не хватало.
Обычности. Жизни, которая не вращается вокруг смерти.
Она спустилась по трапу и ноги коснулись деревянных досок. Несколько секунд она просто стояла, потом сделала первый шаг. Земля под ногами была настоящей. Не палуба. Не чужая улица. Не камень забытого города.
Иония — она вернулась.

Дорога от пристани шла через лес. Акали могла бы двигаться быстрее, как она привыкла. Быстро, тихо и незаметно. Однако сегодня не торопилась. Ей хотелось слышать всё: шорох листьев, пение птиц, журчание ручья, далёкий звон колокольчика. Скрип старой деревянной изгороди. Ветер, проходящий между стволами. Под ногами мягко пружинил мох, на земле лежали опавшие лепестки. Где-то высоко над ней солнце пробивалось сквозь кроны, и пятна света медленно перемещались по траве. Девушка остановилась возле ручья и присела. Погрузила пальцы в воду. Холодная на ощупь, но чистая. Она умыла лицо. На мгновение ей снова было десять, потом двенадцать, следом четырнадцать. А потом она открыла глаза и увидела своё отражение. Из реки на неё смотрела взрослая женщина — не ребёнок, не ученица. Не та Акали, которая когда-то мечтала стать чем-то большим. Перед ней была та, кто пережила слишком многое. Она всмотрелась в собственное лицо. В нём не было прежней лёгкости, но и прежней растерянности тоже. Она стала другой, может быть, даже сильнее. Просто сила оказалась не такой, какой она представляла её в детстве. Сила не заключалась в том, чтобы не бояться и не в том, чтобы убивать быстрее. И сила точно не требовалась чтобы выполнять приказы, не задавая вопросов. Возможно, настоящая сила была в способности остановиться, посмотреть на свои руки. Признать, сколько крови осталось на них и всё равно решить, что следующая страница будет написана иначе.

Ближе к вечеру лес стал золотым. Девушка шла всё дальше. Небо между ветвями медленно темнело и первые звёзды появились над горами. Она слышала сверчков и видела светлячков, вспыхивающих в траве. На листьях уже собиралась первая роса, воздух становился прохладнее. И впервые за много лет ей не нужно было искать место, где можно спрятаться. Не было необходимости проверять окна, оставлять оружие рядом с рукой. Не нужно было ждать нападения. Она могла просто идти.
Впереди была ночь, а за ночью — утро и это почему-то казалось важнее всего. Будущее раньше представлялось ей коротким: следующее задание, следующая цель, следующая ночь. Теперь она впервые позволила себе подумать дальше. О доме, людях, тренировках. О том, чтобы снова научиться жить среди тех, кого не нужно защищать ценой собственной души. Она не знала, сможет ли. Не знала, простит ли себя, простят ли её другие. Не знала, осталось ли для неё место среди тех, кого она когда-то считала своими, но впервые за долгое время это были вопросы, на которые не требовалось отвечать немедленно. Она могла просто оставить их открытыми, как оставляют открытым окно в тихий вечер.

Ночь окончательно опустилась на Ионию, когда Акали вышла на небольшую поляну. Перед ней простирался склон, за которым виднелось море. В лунном свете оно казалось почти белым. Далеко внизу покачивались огни кораблей. Ветер принёс запах соли и она сняла капюшон ему на встречу. Долго стояла неподвижно, потом достала один из своих кунаев, осмотрела на его лезвие. Столько лет этот металл был продолжением её руки. Оружием. Защитой. Приговором. Она могла вспомнить десятки ночей, когда держала его именно так. Перед убийством и после убийства. Во время погони за добычей и когда сама убегала. Когда защищала тех, кто не мог защитить себя. Она не выбросила его и не стала от него отказываться. Это лишнее напоминание кем она теперь является. Оружием: безупречным и точным.  Просто убрала обратно, потому что прошлое нельзя уничтожить одним жестом — его можно только принять и идти дальше.
Акали подняла взгляд к небу. Звёзды казались такими же, как в детстве. Она почти рассмеялась от этой мысли. За все годы войны, убийств и странствий они не изменились.
Она изменилась. Мир изменился. А они всё ещё были там: тихие, равнодушные, прекрасные. И почему-то от этого становилось легче. Она подумала обо всех тех, кого убила. Она по-прежнему помнила каждое лицо, они всплывали в голове, чаще всего перед рассветом. О тех, кого не смогла спасти, о тех, кто ждал её и дождался, о тех, кто перестал ждать. О наставниках, матери. О своём прошлом,  своих ошибках,  будущем, которого она так долго боялась. Она не могла вернуть мёртвых,  стереть совершённое или стать прежней, но могла сделать то, чего не делала годами. Выбрать сама. Не приказ, не цель и не чужую волю. Себя. Акали медленно пошла дальше, её силуэт плавно растворился среди деревьев. За спиной оставалось море, а впереди темнел лес. Над ним светила луна. Иония принимала её обратно не словами, не объятиями и не обещаниями. Она принимала её ветром, шорохом травы, холодом ручья, запахом мокрой земли, светом луны на листьях и тишиной. Той самой тишиной, которой Акали когда-то боялась. Теперь она поняла, что тишина не была пустотой. В ней можно было услышать себя и впервые за долгие годы ей не хотелось заглушать этот голос. Она продолжала идти. Медленно. Осторожно. Однако, уже не прочь от чего-то, а навстречу. В поисках места для ночлега, среди раскидистых ветвей ионийских деревьев.

Утро пришло незаметно. Акали проснулась ещё до рассвета, когда лес оставался почти чёрным, а между деревьями висел тонкий серебристый туман. Ночь не принесла ей настоящего сна. Она несколько раз просыпалась от каждого шороха, по привычке проверяла пространство вокруг, прислушивалась к ветру, к птицам, к далёкому журчанию воды, но нападения не было. Никто не преследовал её иикому не было дела до того, где она спит. Эта мысль почему-то казалась непривычной. Некоторое время она просто лежала на земле, глядя в сереющее небо сквозь ветви, потом поднялась. Она ещё помнила, что её старый дом находился дальше. Она знала дорогу или, по крайней мере, думала, что знала.
Тропинка, которой она когда-то ходила почти каждый день, теперь заросла травой. Некоторые деревья стали выше, другие — толще. Там, где раньше был небольшой камень, на котором она любила сидеть, теперь лежал расколотый ствол, но чем дальше она шла, тем больше узнавала вокруг. Вот изгиб ручья, следом за ним старый склон, далее идут три сосны, стоящие почти вплотную друг к другу, а за ними... Акали остановилась, когда увидела его. Дом — он стоял там же, на том же месте. Между деревьями, окружённый садом, который почти полностью скрывался в зелени. Несколько секунд она не двигалась, словно боялась, что если сделает шаг, видение исчезнет.

Дом был небольшим. Деревянные стены потемнели от времени, крыша покрылась мхом, но сама постройка выглядела удивительно крепкой. Ставни были закрыты. Вдоль крыльца вились растения. Рядом с фундаментом росли знакомые кусты. Акали нахмурилась, что-то было не так.
Слишком чисто. Она медленно двинулась вперёд. Трава вокруг дома была короткой. Не идеально подстриженной — это сразу бросалось в глаза, — но ухоженной. Кусты не разрослись бесконтрольно. Ветки некоторых деревьев были аккуратно обрезаны. На крыше не было толстого слоя опавших листьев, а возле стены стояло ведро: пустое и чистое. Недавно использованное. Акали остановилась. Кто-то здесь был. Она мгновенно стала другой. Все мысли исчезли. Тело само перешло в знакомое состояние — тихое, собранное, настороженное. Она опустилась ниже, почти растворяясь среди кустов. Взгляд скользнул по окнам. Закрыты. Следом на дверь. Заперта или нет — отсюда было не видно. Следы. На влажной земле возле крыльца виднелись отпечатки. Свежие, не сегодняшние, но и не старые. Акали медленно выпрямилась. Кто-то ухаживал за домом. Почему? Она не могла придумать ни одной причины — этот дом давно должен был быть заброшен, по крайней мере, так она считала. Она ведь уехала и не собиралась возвращаться. Никто не мог знать, вернётся ли она вообще. Она медленно обошла дом. С задней стороны было небольшое окно. Стекло слегка запотело от утренней прохлады. Она осторожно провела пальцами по раме. Пыль, но немного — слишком мало для дома, который годами стоит пустым.

Она почувствовала странный холод — не страх, что-то другое — почти детское ощущение, будто она случайно нашла дверь в давно забытое место, которое всё это время ждало её. Она вернулась к главному входу, постояла, словно стесняясь войти и только потом коснулась ручки. Дверь открылась, без скрипа. Акали замерла — это было невозможно. Старая дверь должна была застонать, как когда-то. Она прекрасно помнила этот звук: в детстве он раздражал её каждое утро. Стоило открыть дверь слишком резко — и дерево отзывалось длинным протяжным скрипом. Теперь дверь открылась почти бесшумно, выходит кто-то смазал петли.
Акали вошла и сразу же в пороге остановилась. Внутри пахло деревом. Сухими травами. Пылью. И чем-то едва уловимым, почти забытым. Дом был тихим. Настолько тихим, что она слышала собственное дыхание. Свет пробивался сквозь щели между ставнями тонкими золотистыми полосами. На стенах висели старые предметы, некоторые она узнала сразу, другие пришлось рассматривать дольше. Ничего не было переставлено. Почти ничего. Стол стоял там же, у окна. Старое кресло — у стены. Низкий шкаф — рядом с дверью. На полке лежали вещи, которые она не видела много лет. Она подошла к одной из них: маленькая деревянная фигурка, грубовато вырезанная, кривая, с нелепо большой головой. Акали взяла её в руки и вдруг вспомнила, что она сделала её сама, когда была совсем маленькой. Она хотела вырезать воина, а получилось что-то больше похожее на толстого зверька. Кто-то тогда долго смеялся — она уже не помнит кто конкретно, помнит, что тоже смеялась. Она закрыла глаза. И на секунду услышала это снова. Смех. Настоящий. Тёплый. Не тот, который вырывался из неё иногда после удачного задания. Другой. Беззаботный. Она медленно поставила фигурку обратно. Руки дрожали, совсем немного, но она заметила.

Она прошла дальше. На стене всё ещё висел старый свёрток ткани. В углу стояла тренировочная стойка. На ней не было оружия, только следы от него. Дерево было исцарапано, Акали подошла ближе. Провела пальцами по одной из зарубок. Здесь она тренировалась. Часами.
До боли в руках.
До усталости.
До тех пор, пока движения не начинали становиться автоматическими.
Тогда ей казалось, что мастерство — это способ стать свободной. Она ошибалась: мастерство стало клеткой, чем лучше она становилась, тем больше от неё требовали. Ещё одно задание, ещё одна цель, ещё одна ночь, ещё один человек, которого нужно было найти. Она посмотрела на тренировочную стойку. Теперь она понимала, что в какой-то момент перестала тренироваться ради себя. Она тренировалась ради того, чтобы быть полезной, чтобы соответствовать. Ради того, чтобы никто больше не мог назвать её слабой, а потом оказалось, что слабость не всегда является недостатком. Иногда слабость — это просто способность признать, что ты устал.
В дальнем углу комнаты стояла небольшая чашка. Акали нахмурилась,в ней были сухие листья. Она взяла её. Понюхала. Свежие, не очень старые. Кто-то недавно заваривал здесь чай. Она посмотрела вокруг. Дом был пуст, но кто-то приходил и делал это регулярно. Убирал, проветривал. Смазывал двери и поддерживал сад, а иногда зажигал огонь. Почему?
Акали почувствовала, как внутри поднимается тревога. Она мгновенно стала искать признаки чужого присутствия всюду: на столе, на полу, на окнах. В спальне, в кухне. Ничего. И всё же... Кто-то здесь заботился о её доме, не о доме вообще — о её доме. Она не знала, откуда взялась эта уверенность. Просто чувствовала.

Спальня оказалась почти такой же — это было самое страшное. Кровать, старый шкаф, небольшое окно. Всё тот же деревянный пол, даже маленькая царапина на стене осталась. Она помнила, как появилась. Она сама сделала её много лет назад, когда пыталась забраться на шкаф и сорвалась, тогда она разбила колено и долго злилась — теперь воспоминание показалось ей почти счастливым. Акали присела на край кровати: матрас был старым, но чистым. Она провела ладонью по покрывалу. Кто-то стирал его, совсем недавно. Глаза вдруг защипало и она резко отвернулась. Не позволила себе плакать. Она слишком долго жила так, чтобы не показывать слабость, даже себе, но дом не требовал от неё силы. Он просто был здесь. Ждал и именно это оказалось труднее всего.
Она поднялась и прошла в кухню — там было ещё несколько странностей. Дрова были сложены аккуратно. Не старые — свежие. Рядом стоял небольшой мешок с сушёными травами. На полке лежала новая свеча, кто-то заменил старую. Она подняла её, провела пальцем по воску — совсем недавно, не больше нескольких дней. Акали поставила свечу обратно и  вдруг услышала звук. Снаружи. Очень тихий. Шаг. Она замерла, всё тело напряглось., рука медленно потянулась к оружию. Ещё шаг, по гравию, спокойный, размеренный. Не крадущийся — это было странно. Человек не пытался скрыться., наоборот. Он шёл так, словно имел право быть здесь. Акали бесшумно отступила в тень возле стены. Дыхание замедлилось. Она стала ждать. Дверь оставалась открытой, пока снаружи доносился ветер. Шелестели листья, где-то в саду пела птица, а потом в дверном проёме появилась маленькая фигура. Акали едва заметно напряглась сильнее. Она ожидала увидеть человека, но на пороге стоял йордл.

Невысокий даже для представителя своего народа, с круглыми, выразительными глазами и большими ушами, которые слегка двигались, улавливая звуки леса. На нём была привычная одежда, а за спиной виднелось снаряжение, которое Акали узнала почти сразу.
Кеннен.
Он остановился, его маленькая фигура казалась почти нелепой среди высокого дверного проёма и густого леса за спиной, но Акали знала лучше. За этим небольшим телом скрывалась сила, которой она научилась опасаться ещё в юности. Молния, скорость, точность и та самая невозможная способность появляться там, где его никто не ждал. Кеннен посмотрел внутрь дома, потом — прямо на неё. Акали не шевельнулась и он тоже. На несколько мгновений они просто смотрели друг на друга. Столько лет прошло с момента их последней встречи. Она вдруг вспомнила, как впервые увидела его. Тогда ей казалось невероятным, что такой маленький человек может быть наставником, она едва не рассмеялась. Потом он избил её на тренировке, точнее, она сама так это называла. Кеннен называл это уроком. Она вспомнила, как после очередного поражения сидела на земле, злая, покрытая пылью и ссадинами, и смотрела на него снизу вверх. Он тогда сказал совсем немного про то, чтото размер не определяет силу,  скорость важнее массы, а тот кто позволяет ярости управлять собой, уже проиграл.
Она не поняла.
Не тогда.
Теперь — понимала.

Кеннен медленно вошёл, его шаги были почти неслышными. Он посмотрел на комнату, на старую мебель. Внимательно осмотрел тренировочную стойку, на  полку и на маленькую деревянную фигурку, которая теперь стояла не на своём месте — его взгляд задержался на ней и Акали заметила. Он тоже помнил, конечно, помнил — он и был тем, кто тогда смеялся. Кеннен всегда запоминал слишком много. Он подошёл к столу и поставил небольшой свёрток. Акали посмотрела на него. Внутри, судя по запаху, были травы и что-то съедобное. Простая еда, ничего особенного, но от этого почему-то стало ещё тяжелее. Она поняла — нн не пришёл проверить, действительно ли она вернулась. Он знал, вероятно, давно знал, что она рано или поздно появится и всё это время следил за домом. Не навязываясь и не требуя, просто оставляя место для неё.
Кеннен поднял взгляд, в его глазах не было привычной строгости. Не было раздражения, не было даже удивления, только усталое спокойствие.

Акали вдруг почувствовала себя ребёнком. И от этого стало почти больно.

— Ты вернулась, — тихо сказал Кеннен. Всего три слова. Она могла бы ответить. Могла рассказать ему обо всём. О городах, о заданиях, о людях, о крови, о ночах. О том, как много раз хотела вернуться и о том, как много раз не могла, но все слова застряли внутри, поэтому она просто кивнула.
Кеннен не стал спрашивать больше, он лишь посмотрел на неё ещё несколько секунд, потом его взгляд принялся блуждать по дому. Задерживался на старых стенах и на вещах, которые пережили годы. И Акали вдруг поняла, почему здесь всё осталось почти так же. Кеннен не сохранял дом ради прошлого, а ради возможности будущего, чтобы однажды, когда Акали всё-таки вернётся, ей было куда прийти.
Она опустила взгляд, в груди стало  не уютно и  тесно. Слишком тесно для той холодной, осторожной женщины, которой она привыкла быть. Кеннен молча прошёл к окну и открыл ставни, после чего в комнату хлынул солнечный свет. Золотые лучи легли на деревянный пол, осветили пыль в воздухе. Коснулись старой тренировочной стойки, полки, кровати и лица самой Акали. Она долго стояла посреди комнаты, взгляд её блуждал за  окном. Снаружи шелестели листья. Сад был зелёным. Над крышей кружили птицы. Ветер проходил между деревьями так же, как много лет назад. Ничего не изменилось. И изменилось всё.

Кеннен снова посмотрел на неё и на этот раз Акали не отвела взгляда. Она вдруг поняла, что возвращение домой не обязательно означает возвращение к тому, кем ты был. Иногда дом нужен не для того, чтобы вернуть прошлое. Иногда он нужен для того, чтобы человек наконец получил место, где может стать кем-то новым. Кеннен ничего больше не сказал. И Акали была ему за это благодарна, ибо впервые за много лет ей не нужно было объяснять, почему она ушла.
Не нужно было оправдываться за то, кем стала.
Не нужно было рассказывать о мёртвых.
Не нужно было доказывать, что она всё ещё достойна называться частью этого места.
Она просто стояла здесь.
Дома, а за открытым окном Иония продолжала жить. Шумели деревья, пели птицы, текла вода. Где-то далеко смеялись дети, пока солнце поднималось всё выше. И впервые за очень долгое время Акали позволила себе поверить, что её жизнь ещё не закончилась. Возможно, всё самое трудное только начиналось, но теперь ей не обязательно было проходить через это одной.

Irelia » Ирелия
League of Legends / Arcane » Лига Легенд / Аркейн

    

Ирелия — воительница из Навори и человек, посвятивший свою жизнь защите Ионии от тех, кто стремится лишить её свободы. Родившись в семье, связанной с древними традициями танца и искусства, она с юных лет училась видеть в движении не просто красоту, но и особую форму выражения. Однако вторжение Ноксуса заставило её оставить прежнюю жизнь и взять в руки оружие. Потеряв близких и увидев, как война разрушает её родину, Ирелия стала одной из тех, кто поднялся на защиту Ионии. Со временем она превратилась в символ сопротивления — человека, который продолжает сражаться не ради славы, а ради земли, которую считает своим домом. Внешне Ирелия кажется собранной и решительной, привыкшей держать под контролем не только свои движения, но и собственные эмоции. Война сделала её более жёсткой, однако не смогла полностью уничтожить ту связь с прошлым, которую она всегда ощущала. Ирелия помнит, кем была до вторжения, и именно поэтому не позволяет себе окончательно превратиться в безжалостного воина. За её уверенностью скрывается человек, который слишком хорошо знает цену потерь и понимает, насколько легко защита родины может превратиться в ненависть к каждому, кто оказался по другую сторону. Именно поэтому Ирелия старается сражаться не ради мести, а ради будущего Ионии, в котором ей самой когда-то хотелось бы жить. Одной из самых важных частей её жизни остаётся борьба за судьбу Ионии. Поначалу Ирелия была всего лишь одной из многих, кто пытался пережить вторжение Ноксуса, однако обстоятельства постепенно заставили её принять на себя куда большую ответственность. Она стала лидером сопротивления и повела за собой тех, кто был готов защищать родную землю. Ей пришлось научиться принимать решения, от которых зависели жизни других людей, и одновременно мириться с тем, что победа не способна вернуть тех, кого война уже забрала. Несмотря на это, Ирелия не отступила. Она продолжает защищать Ионию, понимая, что её народ нуждается не только в воинах, но и в тех, кто способен напомнить ему о том, ради чего вообще стоит продолжать борьбу. Отдельное место в её истории занимает Ноксус и его вторжение в Ионию. Ирелия не забывает того, что произошло с её родиной, однако её противостояние с захватчиками никогда не сводится исключительно к личной ненависти. Она понимает, что война способна превратить людей в отражение тех, против кого они сражаются, и потому старается не позволить собственному гневу определить её судьбу. Для неё защита Ионии заключается не только в том, чтобы изгнать врага с её территории, но и в том, чтобы сохранить культуру, традиции и сам дух народа, ради которого она подняла оружие. Именно это делает её борьбу одновременно личной и гораздо большей, чем она сама. В бою Ирелия становится полной противоположностью своей спокойной и собранной манеры поведения: она превращает движение в оружие, используя парящие клинки, которыми управляет с невероятной точностью. Её стиль сражения напоминает танец, однако за внешней красотой каждого движения скрываются годы тренировок, боль потерь и твёрдое намерение защитить тех, кто стоит за её спиной. Ирелия способна стремительно перемещаться по полю боя, одновременно атаковать нескольких противников и использовать собственные клинки как продолжение своей воли. Но даже обладая такой силой, она не воспринимает её как самоцель. Ирелия сражается не ради признания или власти — она сражается потому, что знает, что будет потеряно, если никто не встанет на защиту Ионии. И каким бы тяжёлым ни становился её путь, Ирелия продолжает идти по нему, не позволяя войне окончательно определить то, кем она является. Для одних она остаётся воительницей, для других — лидером сопротивления, а для самой себя прежде всего человеком, который однажды потерял слишком многое и потому больше не способен спокойно смотреть, как чужая воля разрушает её родину. Она понимает, что Иония никогда не вернётся к тому состоянию, в котором находилась до войны, однако продолжает верить, что её будущее всё ещё принадлежит самим ионцам. И ради этого будущего Танцующая с клинками продолжает сражаться, сохраняя в каждом движении память о прошлом и надежду на то, что однажды оружие ей больше не понадобится.

пост

Корабль появился из утреннего тумана почти бесшумно. С моря Иония всегда казалась другой. Издали её берега не выглядели землёй, которую можно завоевать, разделить границами или обозначить на карте. Они словно возникали прямо из воды — тонкие полосы белых скал, темные уступы, поросшие деревьями склоны, острова, плавающие в серебристой дымке. Над всем этим висело мягкое розовое небо, и первые лучи солнца медленно касались верхушек древних сосен, бамбуковых рощ и цветущих садов. Акали стояла у самого борта. Она не спала всю ночь. Ветер трепал выбившиеся из-под капюшона пряди волос, приносил запах соли, водорослей и чего-то ещё — влажной земли, цветущих трав, далёкого дыма. Запах родины. Она не думала, что узнает его. Столько лет прошло, столько портов, столько чужих городов, столько ночей, проведённых под крышами, которые не принадлежали ей, или под открытым небом, где единственным потолком были звёзды. Она привыкла к чужим запахам. К крови на стали и маслу на оружии. К сырости подземелий и дыму сожженных деревень. К дешевому алкоголю в портовых тавернах и лошадиному поту. К холодному железу и запаху страха.
И потому этот простой запах мокрых листьев заставил её на мгновение закрыть глаза.

Иония. Она вернулась. Не победительницей, не героиней, не ученицей и даже не той девушкой, которая когда-то покинула эти берега. Она возвращалась человеком, которого сама порой не узнавала.
Корабль медленно шёл вдоль побережья. Чем ближе становилась земля, тем отчетливее проступали детали. На склонах росли деревья с красноватыми листьями. Между ними белели камни, покрытые мхом. Внизу, почти у самой воды, тянулись полосы золотистого песка. Где-то далеко, среди холмов, виднелись крыши домов. Их было немного. Иония никогда не любила тесноту — здесь даже человеческие поселения будто старались не мешать природе. Деревни прятались между садами. Дороги изгибались вокруг деревьев вместо того, чтобы срубать их. Мосты перебрасывались через ручьи там, где было проще оставить воду в покое. Ветер двигался по траве длинными волнами, и издалека казалось, будто сама земля дышит. Акали смотрела на всё это и чувствовала странную тяжесть в груди — она слишком долго представляла себе возвращение. Иногда в чужих городах, после очередного задания, она ложилась на жёсткую постель, не раздеваясь, и думала о доме. Она представляла лес, тишину, как идёт босиком по знакомой тропе. Представляла запах дождя. Иногда — голос матери, наставников, собственный смех, который теперь казался принадлежащим кому-то другому. Она представляла себе Акали, которой когда-то была и каждый раз эта девочка становилась немного моложе. Сначала ей было пятнадцать, потом четырнадцать, потом десять, а потом она переставала быть воином вовсе. Просто ребёнком, бегущим по траве — это воспоминание было почти болезненным. Потому что девочка не знала, что однажды ей придётся убивать.

Она не знала, каково это — держать оружие и понимать, что через несколько секунд другой человек перестанет дышать. Не знала, что смерть редко выглядит красиво. В историях о воинах она была стремительной. Чистой, почти поэтичной. На деле смерть была тяжёлой, грязной и удивительно обыденной: иногда человек просто падал — иногда пытался что-то сказать. Бывало хватался за рану обеими руками или смотрел на неё с таким удивлением, будто до последнего не верил, что это действительно происходит. Акали видела слишком много таких взглядов.
Первые убийства она помнила почти до мелочей. Последние — уже нет. И это пугало сильнее всего, память перестала различать лица. Она начала помнить только обстоятельства: холод, дождь, стены, кровь, крик, задание, цель, выполнено, уйти, следующее. Сначала она ненавидела это, а потом привыкла. Просто поняла, что привыкание — худшая из вещей, которые могли с ней произойти ибо ненависть означала, что внутри неё ещё что-то сопротивлялось, а равнодушие не сопротивлялось ничему.

Корабль продолжал идти. Солнце поднялось выше. Туман рассеялся окончательно, и Иония раскрылась перед ней во всём своём утреннем великолепии. На поверхности воды дрожали золотые дорожки света, а над лесами кружили белые птицы. Вдалеке между островами скользили маленькие рыбацкие лодки. На одном из берегов виднелись огромные деревья, чьи корни спускались прямо к воде. Их ветви были настолько широкими, что казались зелёными крышами над целыми участками побережья. Акали смотрела на них и вспоминала детство. Тогда ей казалось, что деревья здесь старше любого человека — теперь она знала, что это действительно так. Некоторые из них могли помнить несколько поколений.
Они переживали войны.
Переживали нашествия.
Переживали людей, которые приходили с мечами и уходили с пеплом на руках.
Деревья оставались. Реки продолжали течь. Трава прорастала сквозь следы пожаров. Цветы распускались там, где совсем недавно лежали мёртвые.
Иония не забывала, но и не позволяла прошлому остановить её. Акали завидовала ей. Она сама так не умела: прошлое не оставалось позади — оно ехало вместе с ней. В каждом шраме, в каждом движении. В привычке сидеть спиной к стене. В том, как рука сама находила оружие, если за дверью раздавался незнакомый звук. В том, что она почти никогда не засыпала глубоко. В том, что даже сейчас, глядя на родной берег, она автоматически оценивала расстояние до воды, количество людей на пристани, возможные пути отхода, места, где можно спрятаться.

Дом... Она мысленно произнесла это слово и тут же усомнилась. Домом ли всё ещё можно было назвать место, которое она покинула много лет назад?
Она изменилась. Изменилась и сама Иония. Изменились люди. Некоторые, кого она помнила, наверняка умерли, другие стали старше. Кто-то мог уехать — кто-то женился. У кого-то появились дети. А другие  могли вообще не вспомнить её.
Это было странно. Она провела годы, думая о возвращении, и почти ни разу не подумала о том, что возвращаться придётся не в прошлое. Прошлого больше не существовало — её ждало настоящее и оно было незнакомым.

За время странствий Акали привыкла к тому, что у каждого задания есть начало и конец. Ей давали имя, место, цель. Иногда причину, чаще — нет. Она приходила, наблюдала, ждала. Иногда несколько дней — иногда недели. Потом всё заканчивалось одним коротким движением и она уходила. Вначале ей хотелось знать, заслуживал ли человек смерти. Позже она спрашивала себя, имеет ли это значение. Ещё позже перестала спрашивать вообще. Она убивала убийц. Предателей. Наёмников. Шпионов. Тех, кто продавал людей. Тех, кто пытал. Тех, кто приходил с оружием туда, где люди не могли защититься. Она убеждала себя, что делает то, что необходимо, что защищает, что предотвращает будущую кровь, но иногда ей попадались люди, которые были не такими простыми. Среди них были те, кто совершал ужасные поступки и всё же любил своих детей.
Были те, кто убивал из страха.
Были те, кто однажды сделал нечто чудовищное и потом всю жизнь пытался искупить это.
Были те, кто действительно заслуживал наказания.
И были те, кого наказание просто настигало раньше, чем истина.
Акали ненавидела эти задания потому что, они заставляли её принимать решения, на которые никто не должен иметь права. Она часто думала о том, что значит быть убийцей. В какой момент человек перестаёт быть человеком и становится оружием? После первого убийства? После десятого? Сотого? Или тогда, когда начинает переставать считать?
Она не знала и ей не хотелось знать.

Один раз она провела почти месяц в северном городе, где постоянно шёл дождь. Она помнила этот дождь лучше, чем лицо своей цели. Дождь шёл утром. Днём. Ночью. Стекал по крышам, заполнял канавы. Превращал улицы в грязь. Она сидела под навесом и часами наблюдала за окном дома. Внутри жил человек, которого ей приказали убить. У него была семья. Жена, маленький сын, девочка постарше. По вечерам они ужинали вместе, смеялись, спорили. Акали видела, как отец помогал дочери делать уроки. Как однажды мальчик уснул прямо за столом, как жена накрыла его плечи тканью. И каждый вечер Акали откладывала выполнение. Не потому, что боялась, а хотела понять. Кем был этот человек до того, как стал её целью? И что изменится после его смерти? Ответа она не нашла — через двадцать семь дней она всё же вошла в дом. Утром, очень тихо. Потом вышла и долго стояла под дождём. В тот день ей впервые пришла в голову мысль, что иногда смерть одного человека вовсе не исправляет мир. Она лишь создаёт новую пустоту.
Акали посмотрела на свои руки, они лежали на деревянном борту. На пальцах были старые шрамы, небольшие, почти незаметные. Некоторые появились ещё в детстве. Другие — позже. Она провела большим пальцем по одному из них. Когда-то ей казалось, что шрамы делают воина сильнее — теперь она знала, что шрамы ничего не делают. Они просто остаются.

Солнце стало ярче. Корабль вошёл в спокойную бухту. Здесь вода была настолько прозрачной, что Акали видела камни на дне. Между ними двигались маленькие серебристые рыбки. На поверхности плавали лепестки. Откуда-то с берега их приносил ветер. Акали долго следила за ними. Она подумала, что в этом и была вся Иония, даже ветер здесь что-то приносил: лепестки, семена, запахи. Песни и воспоминания, а потом уносил их дальше. Ничто не принадлежало одному месту навсегда.
Когда корабль подошёл к пристани, Акали не сразу сошла. Она стояла на палубе и смотрела на берег. Люди двигались туда-сюда.

Кто-то разгружал корзины. Один ругался с торговцем, другой нёс ребёнка на руках. Совершенно обычное утро. Мир продолжал жить, не переставая удивлять её. После стольких лет ей почему-то казалось, что возвращение будет значительным событием, чтото сама Иония почувствует её появление. Леса зашумят громче, ветер остановится. Прошлое выйдет ей навстречу, но ничего подобного не произошло. Солнце просто продолжало подниматься. Кто-то смеялся, где-то лаяла собака. В воде плескалась рыба. На ветке ближайшего дерева сидела птица и чистила перья. И Акали вдруг поняла, что именно этого ей и не хватало.
Обычности. Жизни, которая не вращается вокруг смерти.
Она спустилась по трапу и ноги коснулись деревянных досок. Несколько секунд она просто стояла, потом сделала первый шаг. Земля под ногами была настоящей. Не палуба. Не чужая улица. Не камень забытого города.
Иония — она вернулась.

Дорога от пристани шла через лес. Акали могла бы двигаться быстрее, как она привыкла. Быстро, тихо и незаметно. Однако сегодня не торопилась. Ей хотелось слышать всё: шорох листьев, пение птиц, журчание ручья, далёкий звон колокольчика. Скрип старой деревянной изгороди. Ветер, проходящий между стволами. Под ногами мягко пружинил мох, на земле лежали опавшие лепестки. Где-то высоко над ней солнце пробивалось сквозь кроны, и пятна света медленно перемещались по траве. Девушка остановилась возле ручья и присела. Погрузила пальцы в воду. Холодная на ощупь, но чистая. Она умыла лицо. На мгновение ей снова было десять, потом двенадцать, следом четырнадцать. А потом она открыла глаза и увидела своё отражение. Из реки на неё смотрела взрослая женщина — не ребёнок, не ученица. Не та Акали, которая когда-то мечтала стать чем-то большим. Перед ней была та, кто пережила слишком многое. Она всмотрелась в собственное лицо. В нём не было прежней лёгкости, но и прежней растерянности тоже. Она стала другой, может быть, даже сильнее. Просто сила оказалась не такой, какой она представляла её в детстве. Сила не заключалась в том, чтобы не бояться и не в том, чтобы убивать быстрее. И сила точно не требовалась чтобы выполнять приказы, не задавая вопросов. Возможно, настоящая сила была в способности остановиться, посмотреть на свои руки. Признать, сколько крови осталось на них и всё равно решить, что следующая страница будет написана иначе.

Ближе к вечеру лес стал золотым. Девушка шла всё дальше. Небо между ветвями медленно темнело и первые звёзды появились над горами. Она слышала сверчков и видела светлячков, вспыхивающих в траве. На листьях уже собиралась первая роса, воздух становился прохладнее. И впервые за много лет ей не нужно было искать место, где можно спрятаться. Не было необходимости проверять окна, оставлять оружие рядом с рукой. Не нужно было ждать нападения. Она могла просто идти.
Впереди была ночь, а за ночью — утро и это почему-то казалось важнее всего. Будущее раньше представлялось ей коротким: следующее задание, следующая цель, следующая ночь. Теперь она впервые позволила себе подумать дальше. О доме, людях, тренировках. О том, чтобы снова научиться жить среди тех, кого не нужно защищать ценой собственной души. Она не знала, сможет ли. Не знала, простит ли себя, простят ли её другие. Не знала, осталось ли для неё место среди тех, кого она когда-то считала своими, но впервые за долгое время это были вопросы, на которые не требовалось отвечать немедленно. Она могла просто оставить их открытыми, как оставляют открытым окно в тихий вечер.

Ночь окончательно опустилась на Ионию, когда Акали вышла на небольшую поляну. Перед ней простирался склон, за которым виднелось море. В лунном свете оно казалось почти белым. Далеко внизу покачивались огни кораблей. Ветер принёс запах соли и она сняла капюшон ему на встречу. Долго стояла неподвижно, потом достала один из своих кунаев, осмотрела на его лезвие. Столько лет этот металл был продолжением её руки. Оружием. Защитой. Приговором. Она могла вспомнить десятки ночей, когда держала его именно так. Перед убийством и после убийства. Во время погони за добычей и когда сама убегала. Когда защищала тех, кто не мог защитить себя. Она не выбросила его и не стала от него отказываться. Это лишнее напоминание кем она теперь является. Оружием: безупречным и точным.  Просто убрала обратно, потому что прошлое нельзя уничтожить одним жестом — его можно только принять и идти дальше.
Акали подняла взгляд к небу. Звёзды казались такими же, как в детстве. Она почти рассмеялась от этой мысли. За все годы войны, убийств и странствий они не изменились.
Она изменилась. Мир изменился. А они всё ещё были там: тихие, равнодушные, прекрасные. И почему-то от этого становилось легче. Она подумала обо всех тех, кого убила. Она по-прежнему помнила каждое лицо, они всплывали в голове, чаще всего перед рассветом. О тех, кого не смогла спасти, о тех, кто ждал её и дождался, о тех, кто перестал ждать. О наставниках, матери. О своём прошлом,  своих ошибках,  будущем, которого она так долго боялась. Она не могла вернуть мёртвых,  стереть совершённое или стать прежней, но могла сделать то, чего не делала годами. Выбрать сама. Не приказ, не цель и не чужую волю. Себя. Акали медленно пошла дальше, её силуэт плавно растворился среди деревьев. За спиной оставалось море, а впереди темнел лес. Над ним светила луна. Иония принимала её обратно не словами, не объятиями и не обещаниями. Она принимала её ветром, шорохом травы, холодом ручья, запахом мокрой земли, светом луны на листьях и тишиной. Той самой тишиной, которой Акали когда-то боялась. Теперь она поняла, что тишина не была пустотой. В ней можно было услышать себя и впервые за долгие годы ей не хотелось заглушать этот голос. Она продолжала идти. Медленно. Осторожно. Однако, уже не прочь от чего-то, а навстречу. В поисках места для ночлега, среди раскидистых ветвей ионийских деревьев.

Утро пришло незаметно. Акали проснулась ещё до рассвета, когда лес оставался почти чёрным, а между деревьями висел тонкий серебристый туман. Ночь не принесла ей настоящего сна. Она несколько раз просыпалась от каждого шороха, по привычке проверяла пространство вокруг, прислушивалась к ветру, к птицам, к далёкому журчанию воды, но нападения не было. Никто не преследовал её иикому не было дела до того, где она спит. Эта мысль почему-то казалась непривычной. Некоторое время она просто лежала на земле, глядя в сереющее небо сквозь ветви, потом поднялась. Она ещё помнила, что её старый дом находился дальше. Она знала дорогу или, по крайней мере, думала, что знала.
Тропинка, которой она когда-то ходила почти каждый день, теперь заросла травой. Некоторые деревья стали выше, другие — толще. Там, где раньше был небольшой камень, на котором она любила сидеть, теперь лежал расколотый ствол, но чем дальше она шла, тем больше узнавала вокруг. Вот изгиб ручья, следом за ним старый склон, далее идут три сосны, стоящие почти вплотную друг к другу, а за ними... Акали остановилась, когда увидела его. Дом — он стоял там же, на том же месте. Между деревьями, окружённый садом, который почти полностью скрывался в зелени. Несколько секунд она не двигалась, словно боялась, что если сделает шаг, видение исчезнет.

Дом был небольшим. Деревянные стены потемнели от времени, крыша покрылась мхом, но сама постройка выглядела удивительно крепкой. Ставни были закрыты. Вдоль крыльца вились растения. Рядом с фундаментом росли знакомые кусты. Акали нахмурилась, что-то было не так.
Слишком чисто. Она медленно двинулась вперёд. Трава вокруг дома была короткой. Не идеально подстриженной — это сразу бросалось в глаза, — но ухоженной. Кусты не разрослись бесконтрольно. Ветки некоторых деревьев были аккуратно обрезаны. На крыше не было толстого слоя опавших листьев, а возле стены стояло ведро: пустое и чистое. Недавно использованное. Акали остановилась. Кто-то здесь был. Она мгновенно стала другой. Все мысли исчезли. Тело само перешло в знакомое состояние — тихое, собранное, настороженное. Она опустилась ниже, почти растворяясь среди кустов. Взгляд скользнул по окнам. Закрыты. Следом на дверь. Заперта или нет — отсюда было не видно. Следы. На влажной земле возле крыльца виднелись отпечатки. Свежие, не сегодняшние, но и не старые. Акали медленно выпрямилась. Кто-то ухаживал за домом. Почему? Она не могла придумать ни одной причины — этот дом давно должен был быть заброшен, по крайней мере, так она считала. Она ведь уехала и не собиралась возвращаться. Никто не мог знать, вернётся ли она вообще. Она медленно обошла дом. С задней стороны было небольшое окно. Стекло слегка запотело от утренней прохлады. Она осторожно провела пальцами по раме. Пыль, но немного — слишком мало для дома, который годами стоит пустым.

Она почувствовала странный холод — не страх, что-то другое — почти детское ощущение, будто она случайно нашла дверь в давно забытое место, которое всё это время ждало её. Она вернулась к главному входу, постояла, словно стесняясь войти и только потом коснулась ручки. Дверь открылась, без скрипа. Акали замерла — это было невозможно. Старая дверь должна была застонать, как когда-то. Она прекрасно помнила этот звук: в детстве он раздражал её каждое утро. Стоило открыть дверь слишком резко — и дерево отзывалось длинным протяжным скрипом. Теперь дверь открылась почти бесшумно, выходит кто-то смазал петли.
Акали вошла и сразу же в пороге остановилась. Внутри пахло деревом. Сухими травами. Пылью. И чем-то едва уловимым, почти забытым. Дом был тихим. Настолько тихим, что она слышала собственное дыхание. Свет пробивался сквозь щели между ставнями тонкими золотистыми полосами. На стенах висели старые предметы, некоторые она узнала сразу, другие пришлось рассматривать дольше. Ничего не было переставлено. Почти ничего. Стол стоял там же, у окна. Старое кресло — у стены. Низкий шкаф — рядом с дверью. На полке лежали вещи, которые она не видела много лет. Она подошла к одной из них: маленькая деревянная фигурка, грубовато вырезанная, кривая, с нелепо большой головой. Акали взяла её в руки и вдруг вспомнила, что она сделала её сама, когда была совсем маленькой. Она хотела вырезать воина, а получилось что-то больше похожее на толстого зверька. Кто-то тогда долго смеялся — она уже не помнит кто конкретно, помнит, что тоже смеялась. Она закрыла глаза. И на секунду услышала это снова. Смех. Настоящий. Тёплый. Не тот, который вырывался из неё иногда после удачного задания. Другой. Беззаботный. Она медленно поставила фигурку обратно. Руки дрожали, совсем немного, но она заметила.

Она прошла дальше. На стене всё ещё висел старый свёрток ткани. В углу стояла тренировочная стойка. На ней не было оружия, только следы от него. Дерево было исцарапано, Акали подошла ближе. Провела пальцами по одной из зарубок. Здесь она тренировалась. Часами.
До боли в руках.
До усталости.
До тех пор, пока движения не начинали становиться автоматическими.
Тогда ей казалось, что мастерство — это способ стать свободной. Она ошибалась: мастерство стало клеткой, чем лучше она становилась, тем больше от неё требовали. Ещё одно задание, ещё одна цель, ещё одна ночь, ещё один человек, которого нужно было найти. Она посмотрела на тренировочную стойку. Теперь она понимала, что в какой-то момент перестала тренироваться ради себя. Она тренировалась ради того, чтобы быть полезной, чтобы соответствовать. Ради того, чтобы никто больше не мог назвать её слабой, а потом оказалось, что слабость не всегда является недостатком. Иногда слабость — это просто способность признать, что ты устал.
В дальнем углу комнаты стояла небольшая чашка. Акали нахмурилась,в ней были сухие листья. Она взяла её. Понюхала. Свежие, не очень старые. Кто-то недавно заваривал здесь чай. Она посмотрела вокруг. Дом был пуст, но кто-то приходил и делал это регулярно. Убирал, проветривал. Смазывал двери и поддерживал сад, а иногда зажигал огонь. Почему?
Акали почувствовала, как внутри поднимается тревога. Она мгновенно стала искать признаки чужого присутствия всюду: на столе, на полу, на окнах. В спальне, в кухне. Ничего. И всё же... Кто-то здесь заботился о её доме, не о доме вообще — о её доме. Она не знала, откуда взялась эта уверенность. Просто чувствовала.

Спальня оказалась почти такой же — это было самое страшное. Кровать, старый шкаф, небольшое окно. Всё тот же деревянный пол, даже маленькая царапина на стене осталась. Она помнила, как появилась. Она сама сделала её много лет назад, когда пыталась забраться на шкаф и сорвалась, тогда она разбила колено и долго злилась — теперь воспоминание показалось ей почти счастливым. Акали присела на край кровати: матрас был старым, но чистым. Она провела ладонью по покрывалу. Кто-то стирал его, совсем недавно. Глаза вдруг защипало и она резко отвернулась. Не позволила себе плакать. Она слишком долго жила так, чтобы не показывать слабость, даже себе, но дом не требовал от неё силы. Он просто был здесь. Ждал и именно это оказалось труднее всего.
Она поднялась и прошла в кухню — там было ещё несколько странностей. Дрова были сложены аккуратно. Не старые — свежие. Рядом стоял небольшой мешок с сушёными травами. На полке лежала новая свеча, кто-то заменил старую. Она подняла её, провела пальцем по воску — совсем недавно, не больше нескольких дней. Акали поставила свечу обратно и  вдруг услышала звук. Снаружи. Очень тихий. Шаг. Она замерла, всё тело напряглось., рука медленно потянулась к оружию. Ещё шаг, по гравию, спокойный, размеренный. Не крадущийся — это было странно. Человек не пытался скрыться., наоборот. Он шёл так, словно имел право быть здесь. Акали бесшумно отступила в тень возле стены. Дыхание замедлилось. Она стала ждать. Дверь оставалась открытой, пока снаружи доносился ветер. Шелестели листья, где-то в саду пела птица, а потом в дверном проёме появилась маленькая фигура. Акали едва заметно напряглась сильнее. Она ожидала увидеть человека, но на пороге стоял йордл.

Невысокий даже для представителя своего народа, с круглыми, выразительными глазами и большими ушами, которые слегка двигались, улавливая звуки леса. На нём была привычная одежда, а за спиной виднелось снаряжение, которое Акали узнала почти сразу.
Кеннен.
Он остановился, его маленькая фигура казалась почти нелепой среди высокого дверного проёма и густого леса за спиной, но Акали знала лучше. За этим небольшим телом скрывалась сила, которой она научилась опасаться ещё в юности. Молния, скорость, точность и та самая невозможная способность появляться там, где его никто не ждал. Кеннен посмотрел внутрь дома, потом — прямо на неё. Акали не шевельнулась и он тоже. На несколько мгновений они просто смотрели друг на друга. Столько лет прошло с момента их последней встречи. Она вдруг вспомнила, как впервые увидела его. Тогда ей казалось невероятным, что такой маленький человек может быть наставником, она едва не рассмеялась. Потом он избил её на тренировке, точнее, она сама так это называла. Кеннен называл это уроком. Она вспомнила, как после очередного поражения сидела на земле, злая, покрытая пылью и ссадинами, и смотрела на него снизу вверх. Он тогда сказал совсем немного про то, чтото размер не определяет силу,  скорость важнее массы, а тот кто позволяет ярости управлять собой, уже проиграл.
Она не поняла.
Не тогда.
Теперь — понимала.

Кеннен медленно вошёл, его шаги были почти неслышными. Он посмотрел на комнату, на старую мебель. Внимательно осмотрел тренировочную стойку, на  полку и на маленькую деревянную фигурку, которая теперь стояла не на своём месте — его взгляд задержался на ней и Акали заметила. Он тоже помнил, конечно, помнил — он и был тем, кто тогда смеялся. Кеннен всегда запоминал слишком много. Он подошёл к столу и поставил небольшой свёрток. Акали посмотрела на него. Внутри, судя по запаху, были травы и что-то съедобное. Простая еда, ничего особенного, но от этого почему-то стало ещё тяжелее. Она поняла — нн не пришёл проверить, действительно ли она вернулась. Он знал, вероятно, давно знал, что она рано или поздно появится и всё это время следил за домом. Не навязываясь и не требуя, просто оставляя место для неё.
Кеннен поднял взгляд, в его глазах не было привычной строгости. Не было раздражения, не было даже удивления, только усталое спокойствие.

Акали вдруг почувствовала себя ребёнком. И от этого стало почти больно.

— Ты вернулась, — тихо сказал Кеннен. Всего три слова. Она могла бы ответить. Могла рассказать ему обо всём. О городах, о заданиях, о людях, о крови, о ночах. О том, как много раз хотела вернуться и о том, как много раз не могла, но все слова застряли внутри, поэтому она просто кивнула.
Кеннен не стал спрашивать больше, он лишь посмотрел на неё ещё несколько секунд, потом его взгляд принялся блуждать по дому. Задерживался на старых стенах и на вещах, которые пережили годы. И Акали вдруг поняла, почему здесь всё осталось почти так же. Кеннен не сохранял дом ради прошлого, а ради возможности будущего, чтобы однажды, когда Акали всё-таки вернётся, ей было куда прийти.
Она опустила взгляд, в груди стало  не уютно и  тесно. Слишком тесно для той холодной, осторожной женщины, которой она привыкла быть. Кеннен молча прошёл к окну и открыл ставни, после чего в комнату хлынул солнечный свет. Золотые лучи легли на деревянный пол, осветили пыль в воздухе. Коснулись старой тренировочной стойки, полки, кровати и лица самой Акали. Она долго стояла посреди комнаты, взгляд её блуждал за  окном. Снаружи шелестели листья. Сад был зелёным. Над крышей кружили птицы. Ветер проходил между деревьями так же, как много лет назад. Ничего не изменилось. И изменилось всё.

Кеннен снова посмотрел на неё и на этот раз Акали не отвела взгляда. Она вдруг поняла, что возвращение домой не обязательно означает возвращение к тому, кем ты был. Иногда дом нужен не для того, чтобы вернуть прошлое. Иногда он нужен для того, чтобы человек наконец получил место, где может стать кем-то новым. Кеннен ничего больше не сказал. И Акали была ему за это благодарна, ибо впервые за много лет ей не нужно было объяснять, почему она ушла.
Не нужно было оправдываться за то, кем стала.
Не нужно было рассказывать о мёртвых.
Не нужно было доказывать, что она всё ещё достойна называться частью этого места.
Она просто стояла здесь.
Дома, а за открытым окном Иония продолжала жить. Шумели деревья, пели птицы, текла вода. Где-то далеко смеялись дети, пока солнце поднималось всё выше. И впервые за очень долгое время Акали позволила себе поверить, что её жизнь ещё не закончилась. Возможно, всё самое трудное только начиналось, но теперь ей не обязательно было проходить через это одной.

Yasuo » Ясуо
League of Legends / Arcane » Лига Легенд / Аркейн

       

Ясуо — странствующий мечник из Ионии, человек, чья жизнь оказалась навсегда связана с виной, изгнанием и поиском искупления. Когда-то он был талантливым учеником школы меча и одним из тех, кому доверяли защищать свою родину. Однако одна ошибка изменила всю его жизнь: во время нападения Ноксуса Ясуо оставил свой пост, чтобы принять участие в сражении, и в результате не смог защитить того, кого должен был охранять. Вернувшись, он узнал, что его наставник погиб, а подозрение в его смерти пало именно на Ясуо. Не желая смириться с обвинением, которого, как он считал, не заслуживал, Ясуо бежал, став изгнанником и человеком, вынужденным провести остаток жизни в поисках истины. Внешне Ясуо кажется холодным, упрямым и отстранённым человеком, который давно привык рассчитывать только на самого себя. Он не стремится объяснять свои поступки окружающим и редко позволяет кому-либо увидеть то, что происходит у него внутри. За этой суровостью скрывается человек, которого постоянно преследует прошлое. Ясуо понимает собственные ошибки и не пытается представить себя невиновной жертвой обстоятельств. Он знает, что однажды позволил гордости и самоуверенности взять верх над здравым смыслом, и именно поэтому его путь постепенно превратился не столько в бегство от прошлого, сколько в попытку научиться жить с ним. Он может казаться безразличным и даже грубым, однако тем, кого действительно считает близкими, способен оставаться преданным до конца. Одной из самых важных частей его жизни остаётся его старший брат Ёнэ. Когда-то братья были близки, однако после смерти их наставника судьба заставила их оказаться по разные стороны трагедии. Ёнэ отправился на поиски Ясуо, считая его виновным, и их встреча закончилась смертельной схваткой. Ясуо был уверен, что убил собственного брата, и эта мысль стала одной из самых тяжёлых вещей, которые он носил в себе долгие годы. Позднее выяснилось, что история их противостояния оказалась гораздо сложнее, чем он мог представить. Несмотря на всё произошедшее, Ёнэ остаётся для Ясуо человеком, с которым связаны самые болезненные воспоминания его прошлого, и напоминанием о том, какую цену иногда приходится платить за собственные ошибки. После своего изгнания Ясуо долго странствовал по Ионии, не имея ни дома, ни определённой цели. Он помогал тем, кому мог помочь, иногда вмешивался в чужие конфликты и постепенно учился принимать своё прошлое вместо того, чтобы бесконечно пытаться от него убежать. Война с Ноксусом, гибель близких и разрыв с прежней жизнью навсегда изменили его отношение к людям и самому себе. Однако, несмотря на всё пережитое, Ясуо не позволил собственной вине полностью уничтожить его. В глубине души он продолжает искать возможность доказать прежде всего самому себе, что человек не обязан навсегда оставаться пленником одной совершённой ошибки. В бою Ясуо становится полной противоположностью своему привычному одиночеству и внешней сдержанности: он движется быстро, уверенно и почти непрерывно, превращая владение мечом в настоящий танец. Его стиль основан на стремительных атаках, точных перемещениях и способности использовать сам ветер как продолжение собственной силы. Ясуо способен создавать воздушные потоки, отражать направленные атаки и мгновенно сокращать расстояние между собой и противником. Однако его мастерство никогда не было для него поводом для гордости или стремления к славе. Меч в его руках — это прежде всего средство выживания и защиты, а каждый бой напоминает ему о том, насколько легко сила может привести человека к последствиям, от которых уже невозможно отказаться. И каким бы длинным ни становился его путь, Ясуо продолжает странствовать, неся с собой одновременно меч, память и чувство вины. Он не знает, сможет ли когда-нибудь окончательно оставить прошлое позади, но постепенно понимает, что искупление заключается не в том, чтобы забыть совершённые ошибки, а в том, чтобы каждый следующий выбор делать иначе. Для одних он остаётся изгнанником и преступником, для других — странствующим защитником, который появляется там, где требуется его клинок. Но сам Ясуо давно перестал искать чужого признания. Он просто продолжает идти вперёд, следуя за ветром, который напоминает ему о том, что даже после самых тяжёлых потерь жизнь всё ещё продолжается.

пост

Корабль появился из утреннего тумана почти бесшумно. С моря Иония всегда казалась другой. Издали её берега не выглядели землёй, которую можно завоевать, разделить границами или обозначить на карте. Они словно возникали прямо из воды — тонкие полосы белых скал, темные уступы, поросшие деревьями склоны, острова, плавающие в серебристой дымке. Над всем этим висело мягкое розовое небо, и первые лучи солнца медленно касались верхушек древних сосен, бамбуковых рощ и цветущих садов. Акали стояла у самого борта. Она не спала всю ночь. Ветер трепал выбившиеся из-под капюшона пряди волос, приносил запах соли, водорослей и чего-то ещё — влажной земли, цветущих трав, далёкого дыма. Запах родины. Она не думала, что узнает его. Столько лет прошло, столько портов, столько чужих городов, столько ночей, проведённых под крышами, которые не принадлежали ей, или под открытым небом, где единственным потолком были звёзды. Она привыкла к чужим запахам. К крови на стали и маслу на оружии. К сырости подземелий и дыму сожженных деревень. К дешевому алкоголю в портовых тавернах и лошадиному поту. К холодному железу и запаху страха.
И потому этот простой запах мокрых листьев заставил её на мгновение закрыть глаза.

Иония. Она вернулась. Не победительницей, не героиней, не ученицей и даже не той девушкой, которая когда-то покинула эти берега. Она возвращалась человеком, которого сама порой не узнавала.
Корабль медленно шёл вдоль побережья. Чем ближе становилась земля, тем отчетливее проступали детали. На склонах росли деревья с красноватыми листьями. Между ними белели камни, покрытые мхом. Внизу, почти у самой воды, тянулись полосы золотистого песка. Где-то далеко, среди холмов, виднелись крыши домов. Их было немного. Иония никогда не любила тесноту — здесь даже человеческие поселения будто старались не мешать природе. Деревни прятались между садами. Дороги изгибались вокруг деревьев вместо того, чтобы срубать их. Мосты перебрасывались через ручьи там, где было проще оставить воду в покое. Ветер двигался по траве длинными волнами, и издалека казалось, будто сама земля дышит. Акали смотрела на всё это и чувствовала странную тяжесть в груди — она слишком долго представляла себе возвращение. Иногда в чужих городах, после очередного задания, она ложилась на жёсткую постель, не раздеваясь, и думала о доме. Она представляла лес, тишину, как идёт босиком по знакомой тропе. Представляла запах дождя. Иногда — голос матери, наставников, собственный смех, который теперь казался принадлежащим кому-то другому. Она представляла себе Акали, которой когда-то была и каждый раз эта девочка становилась немного моложе. Сначала ей было пятнадцать, потом четырнадцать, потом десять, а потом она переставала быть воином вовсе. Просто ребёнком, бегущим по траве — это воспоминание было почти болезненным. Потому что девочка не знала, что однажды ей придётся убивать.

Она не знала, каково это — держать оружие и понимать, что через несколько секунд другой человек перестанет дышать. Не знала, что смерть редко выглядит красиво. В историях о воинах она была стремительной. Чистой, почти поэтичной. На деле смерть была тяжёлой, грязной и удивительно обыденной: иногда человек просто падал — иногда пытался что-то сказать. Бывало хватался за рану обеими руками или смотрел на неё с таким удивлением, будто до последнего не верил, что это действительно происходит. Акали видела слишком много таких взглядов.
Первые убийства она помнила почти до мелочей. Последние — уже нет. И это пугало сильнее всего, память перестала различать лица. Она начала помнить только обстоятельства: холод, дождь, стены, кровь, крик, задание, цель, выполнено, уйти, следующее. Сначала она ненавидела это, а потом привыкла. Просто поняла, что привыкание — худшая из вещей, которые могли с ней произойти ибо ненависть означала, что внутри неё ещё что-то сопротивлялось, а равнодушие не сопротивлялось ничему.

Корабль продолжал идти. Солнце поднялось выше. Туман рассеялся окончательно, и Иония раскрылась перед ней во всём своём утреннем великолепии. На поверхности воды дрожали золотые дорожки света, а над лесами кружили белые птицы. Вдалеке между островами скользили маленькие рыбацкие лодки. На одном из берегов виднелись огромные деревья, чьи корни спускались прямо к воде. Их ветви были настолько широкими, что казались зелёными крышами над целыми участками побережья. Акали смотрела на них и вспоминала детство. Тогда ей казалось, что деревья здесь старше любого человека — теперь она знала, что это действительно так. Некоторые из них могли помнить несколько поколений.
Они переживали войны.
Переживали нашествия.
Переживали людей, которые приходили с мечами и уходили с пеплом на руках.
Деревья оставались. Реки продолжали течь. Трава прорастала сквозь следы пожаров. Цветы распускались там, где совсем недавно лежали мёртвые.
Иония не забывала, но и не позволяла прошлому остановить её. Акали завидовала ей. Она сама так не умела: прошлое не оставалось позади — оно ехало вместе с ней. В каждом шраме, в каждом движении. В привычке сидеть спиной к стене. В том, как рука сама находила оружие, если за дверью раздавался незнакомый звук. В том, что она почти никогда не засыпала глубоко. В том, что даже сейчас, глядя на родной берег, она автоматически оценивала расстояние до воды, количество людей на пристани, возможные пути отхода, места, где можно спрятаться.

Дом... Она мысленно произнесла это слово и тут же усомнилась. Домом ли всё ещё можно было назвать место, которое она покинула много лет назад?
Она изменилась. Изменилась и сама Иония. Изменились люди. Некоторые, кого она помнила, наверняка умерли, другие стали старше. Кто-то мог уехать — кто-то женился. У кого-то появились дети. А другие  могли вообще не вспомнить её.
Это было странно. Она провела годы, думая о возвращении, и почти ни разу не подумала о том, что возвращаться придётся не в прошлое. Прошлого больше не существовало — её ждало настоящее и оно было незнакомым.

За время странствий Акали привыкла к тому, что у каждого задания есть начало и конец. Ей давали имя, место, цель. Иногда причину, чаще — нет. Она приходила, наблюдала, ждала. Иногда несколько дней — иногда недели. Потом всё заканчивалось одним коротким движением и она уходила. Вначале ей хотелось знать, заслуживал ли человек смерти. Позже она спрашивала себя, имеет ли это значение. Ещё позже перестала спрашивать вообще. Она убивала убийц. Предателей. Наёмников. Шпионов. Тех, кто продавал людей. Тех, кто пытал. Тех, кто приходил с оружием туда, где люди не могли защититься. Она убеждала себя, что делает то, что необходимо, что защищает, что предотвращает будущую кровь, но иногда ей попадались люди, которые были не такими простыми. Среди них были те, кто совершал ужасные поступки и всё же любил своих детей.
Были те, кто убивал из страха.
Были те, кто однажды сделал нечто чудовищное и потом всю жизнь пытался искупить это.
Были те, кто действительно заслуживал наказания.
И были те, кого наказание просто настигало раньше, чем истина.
Акали ненавидела эти задания потому что, они заставляли её принимать решения, на которые никто не должен иметь права. Она часто думала о том, что значит быть убийцей. В какой момент человек перестаёт быть человеком и становится оружием? После первого убийства? После десятого? Сотого? Или тогда, когда начинает переставать считать?
Она не знала и ей не хотелось знать.

Один раз она провела почти месяц в северном городе, где постоянно шёл дождь. Она помнила этот дождь лучше, чем лицо своей цели. Дождь шёл утром. Днём. Ночью. Стекал по крышам, заполнял канавы. Превращал улицы в грязь. Она сидела под навесом и часами наблюдала за окном дома. Внутри жил человек, которого ей приказали убить. У него была семья. Жена, маленький сын, девочка постарше. По вечерам они ужинали вместе, смеялись, спорили. Акали видела, как отец помогал дочери делать уроки. Как однажды мальчик уснул прямо за столом, как жена накрыла его плечи тканью. И каждый вечер Акали откладывала выполнение. Не потому, что боялась, а хотела понять. Кем был этот человек до того, как стал её целью? И что изменится после его смерти? Ответа она не нашла — через двадцать семь дней она всё же вошла в дом. Утром, очень тихо. Потом вышла и долго стояла под дождём. В тот день ей впервые пришла в голову мысль, что иногда смерть одного человека вовсе не исправляет мир. Она лишь создаёт новую пустоту.
Акали посмотрела на свои руки, они лежали на деревянном борту. На пальцах были старые шрамы, небольшие, почти незаметные. Некоторые появились ещё в детстве. Другие — позже. Она провела большим пальцем по одному из них. Когда-то ей казалось, что шрамы делают воина сильнее — теперь она знала, что шрамы ничего не делают. Они просто остаются.

Солнце стало ярче. Корабль вошёл в спокойную бухту. Здесь вода была настолько прозрачной, что Акали видела камни на дне. Между ними двигались маленькие серебристые рыбки. На поверхности плавали лепестки. Откуда-то с берега их приносил ветер. Акали долго следила за ними. Она подумала, что в этом и была вся Иония, даже ветер здесь что-то приносил: лепестки, семена, запахи. Песни и воспоминания, а потом уносил их дальше. Ничто не принадлежало одному месту навсегда.
Когда корабль подошёл к пристани, Акали не сразу сошла. Она стояла на палубе и смотрела на берег. Люди двигались туда-сюда.

Кто-то разгружал корзины. Один ругался с торговцем, другой нёс ребёнка на руках. Совершенно обычное утро. Мир продолжал жить, не переставая удивлять её. После стольких лет ей почему-то казалось, что возвращение будет значительным событием, чтото сама Иония почувствует её появление. Леса зашумят громче, ветер остановится. Прошлое выйдет ей навстречу, но ничего подобного не произошло. Солнце просто продолжало подниматься. Кто-то смеялся, где-то лаяла собака. В воде плескалась рыба. На ветке ближайшего дерева сидела птица и чистила перья. И Акали вдруг поняла, что именно этого ей и не хватало.
Обычности. Жизни, которая не вращается вокруг смерти.
Она спустилась по трапу и ноги коснулись деревянных досок. Несколько секунд она просто стояла, потом сделала первый шаг. Земля под ногами была настоящей. Не палуба. Не чужая улица. Не камень забытого города.
Иония — она вернулась.

Дорога от пристани шла через лес. Акали могла бы двигаться быстрее, как она привыкла. Быстро, тихо и незаметно. Однако сегодня не торопилась. Ей хотелось слышать всё: шорох листьев, пение птиц, журчание ручья, далёкий звон колокольчика. Скрип старой деревянной изгороди. Ветер, проходящий между стволами. Под ногами мягко пружинил мох, на земле лежали опавшие лепестки. Где-то высоко над ней солнце пробивалось сквозь кроны, и пятна света медленно перемещались по траве. Девушка остановилась возле ручья и присела. Погрузила пальцы в воду. Холодная на ощупь, но чистая. Она умыла лицо. На мгновение ей снова было десять, потом двенадцать, следом четырнадцать. А потом она открыла глаза и увидела своё отражение. Из реки на неё смотрела взрослая женщина — не ребёнок, не ученица. Не та Акали, которая когда-то мечтала стать чем-то большим. Перед ней была та, кто пережила слишком многое. Она всмотрелась в собственное лицо. В нём не было прежней лёгкости, но и прежней растерянности тоже. Она стала другой, может быть, даже сильнее. Просто сила оказалась не такой, какой она представляла её в детстве. Сила не заключалась в том, чтобы не бояться и не в том, чтобы убивать быстрее. И сила точно не требовалась чтобы выполнять приказы, не задавая вопросов. Возможно, настоящая сила была в способности остановиться, посмотреть на свои руки. Признать, сколько крови осталось на них и всё равно решить, что следующая страница будет написана иначе.

Ближе к вечеру лес стал золотым. Девушка шла всё дальше. Небо между ветвями медленно темнело и первые звёзды появились над горами. Она слышала сверчков и видела светлячков, вспыхивающих в траве. На листьях уже собиралась первая роса, воздух становился прохладнее. И впервые за много лет ей не нужно было искать место, где можно спрятаться. Не было необходимости проверять окна, оставлять оружие рядом с рукой. Не нужно было ждать нападения. Она могла просто идти.
Впереди была ночь, а за ночью — утро и это почему-то казалось важнее всего. Будущее раньше представлялось ей коротким: следующее задание, следующая цель, следующая ночь. Теперь она впервые позволила себе подумать дальше. О доме, людях, тренировках. О том, чтобы снова научиться жить среди тех, кого не нужно защищать ценой собственной души. Она не знала, сможет ли. Не знала, простит ли себя, простят ли её другие. Не знала, осталось ли для неё место среди тех, кого она когда-то считала своими, но впервые за долгое время это были вопросы, на которые не требовалось отвечать немедленно. Она могла просто оставить их открытыми, как оставляют открытым окно в тихий вечер.

Ночь окончательно опустилась на Ионию, когда Акали вышла на небольшую поляну. Перед ней простирался склон, за которым виднелось море. В лунном свете оно казалось почти белым. Далеко внизу покачивались огни кораблей. Ветер принёс запах соли и она сняла капюшон ему на встречу. Долго стояла неподвижно, потом достала один из своих кунаев, осмотрела на его лезвие. Столько лет этот металл был продолжением её руки. Оружием. Защитой. Приговором. Она могла вспомнить десятки ночей, когда держала его именно так. Перед убийством и после убийства. Во время погони за добычей и когда сама убегала. Когда защищала тех, кто не мог защитить себя. Она не выбросила его и не стала от него отказываться. Это лишнее напоминание кем она теперь является. Оружием: безупречным и точным.  Просто убрала обратно, потому что прошлое нельзя уничтожить одним жестом — его можно только принять и идти дальше.
Акали подняла взгляд к небу. Звёзды казались такими же, как в детстве. Она почти рассмеялась от этой мысли. За все годы войны, убийств и странствий они не изменились.
Она изменилась. Мир изменился. А они всё ещё были там: тихие, равнодушные, прекрасные. И почему-то от этого становилось легче. Она подумала обо всех тех, кого убила. Она по-прежнему помнила каждое лицо, они всплывали в голове, чаще всего перед рассветом. О тех, кого не смогла спасти, о тех, кто ждал её и дождался, о тех, кто перестал ждать. О наставниках, матери. О своём прошлом,  своих ошибках,  будущем, которого она так долго боялась. Она не могла вернуть мёртвых,  стереть совершённое или стать прежней, но могла сделать то, чего не делала годами. Выбрать сама. Не приказ, не цель и не чужую волю. Себя. Акали медленно пошла дальше, её силуэт плавно растворился среди деревьев. За спиной оставалось море, а впереди темнел лес. Над ним светила луна. Иония принимала её обратно не словами, не объятиями и не обещаниями. Она принимала её ветром, шорохом травы, холодом ручья, запахом мокрой земли, светом луны на листьях и тишиной. Той самой тишиной, которой Акали когда-то боялась. Теперь она поняла, что тишина не была пустотой. В ней можно было услышать себя и впервые за долгие годы ей не хотелось заглушать этот голос. Она продолжала идти. Медленно. Осторожно. Однако, уже не прочь от чего-то, а навстречу. В поисках места для ночлега, среди раскидистых ветвей ионийских деревьев.

Утро пришло незаметно. Акали проснулась ещё до рассвета, когда лес оставался почти чёрным, а между деревьями висел тонкий серебристый туман. Ночь не принесла ей настоящего сна. Она несколько раз просыпалась от каждого шороха, по привычке проверяла пространство вокруг, прислушивалась к ветру, к птицам, к далёкому журчанию воды, но нападения не было. Никто не преследовал её иикому не было дела до того, где она спит. Эта мысль почему-то казалась непривычной. Некоторое время она просто лежала на земле, глядя в сереющее небо сквозь ветви, потом поднялась. Она ещё помнила, что её старый дом находился дальше. Она знала дорогу или, по крайней мере, думала, что знала.
Тропинка, которой она когда-то ходила почти каждый день, теперь заросла травой. Некоторые деревья стали выше, другие — толще. Там, где раньше был небольшой камень, на котором она любила сидеть, теперь лежал расколотый ствол, но чем дальше она шла, тем больше узнавала вокруг. Вот изгиб ручья, следом за ним старый склон, далее идут три сосны, стоящие почти вплотную друг к другу, а за ними... Акали остановилась, когда увидела его. Дом — он стоял там же, на том же месте. Между деревьями, окружённый садом, который почти полностью скрывался в зелени. Несколько секунд она не двигалась, словно боялась, что если сделает шаг, видение исчезнет.

Дом был небольшим. Деревянные стены потемнели от времени, крыша покрылась мхом, но сама постройка выглядела удивительно крепкой. Ставни были закрыты. Вдоль крыльца вились растения. Рядом с фундаментом росли знакомые кусты. Акали нахмурилась, что-то было не так.
Слишком чисто. Она медленно двинулась вперёд. Трава вокруг дома была короткой. Не идеально подстриженной — это сразу бросалось в глаза, — но ухоженной. Кусты не разрослись бесконтрольно. Ветки некоторых деревьев были аккуратно обрезаны. На крыше не было толстого слоя опавших листьев, а возле стены стояло ведро: пустое и чистое. Недавно использованное. Акали остановилась. Кто-то здесь был. Она мгновенно стала другой. Все мысли исчезли. Тело само перешло в знакомое состояние — тихое, собранное, настороженное. Она опустилась ниже, почти растворяясь среди кустов. Взгляд скользнул по окнам. Закрыты. Следом на дверь. Заперта или нет — отсюда было не видно. Следы. На влажной земле возле крыльца виднелись отпечатки. Свежие, не сегодняшние, но и не старые. Акали медленно выпрямилась. Кто-то ухаживал за домом. Почему? Она не могла придумать ни одной причины — этот дом давно должен был быть заброшен, по крайней мере, так она считала. Она ведь уехала и не собиралась возвращаться. Никто не мог знать, вернётся ли она вообще. Она медленно обошла дом. С задней стороны было небольшое окно. Стекло слегка запотело от утренней прохлады. Она осторожно провела пальцами по раме. Пыль, но немного — слишком мало для дома, который годами стоит пустым.

Она почувствовала странный холод — не страх, что-то другое — почти детское ощущение, будто она случайно нашла дверь в давно забытое место, которое всё это время ждало её. Она вернулась к главному входу, постояла, словно стесняясь войти и только потом коснулась ручки. Дверь открылась, без скрипа. Акали замерла — это было невозможно. Старая дверь должна была застонать, как когда-то. Она прекрасно помнила этот звук: в детстве он раздражал её каждое утро. Стоило открыть дверь слишком резко — и дерево отзывалось длинным протяжным скрипом. Теперь дверь открылась почти бесшумно, выходит кто-то смазал петли.
Акали вошла и сразу же в пороге остановилась. Внутри пахло деревом. Сухими травами. Пылью. И чем-то едва уловимым, почти забытым. Дом был тихим. Настолько тихим, что она слышала собственное дыхание. Свет пробивался сквозь щели между ставнями тонкими золотистыми полосами. На стенах висели старые предметы, некоторые она узнала сразу, другие пришлось рассматривать дольше. Ничего не было переставлено. Почти ничего. Стол стоял там же, у окна. Старое кресло — у стены. Низкий шкаф — рядом с дверью. На полке лежали вещи, которые она не видела много лет. Она подошла к одной из них: маленькая деревянная фигурка, грубовато вырезанная, кривая, с нелепо большой головой. Акали взяла её в руки и вдруг вспомнила, что она сделала её сама, когда была совсем маленькой. Она хотела вырезать воина, а получилось что-то больше похожее на толстого зверька. Кто-то тогда долго смеялся — она уже не помнит кто конкретно, помнит, что тоже смеялась. Она закрыла глаза. И на секунду услышала это снова. Смех. Настоящий. Тёплый. Не тот, который вырывался из неё иногда после удачного задания. Другой. Беззаботный. Она медленно поставила фигурку обратно. Руки дрожали, совсем немного, но она заметила.

Она прошла дальше. На стене всё ещё висел старый свёрток ткани. В углу стояла тренировочная стойка. На ней не было оружия, только следы от него. Дерево было исцарапано, Акали подошла ближе. Провела пальцами по одной из зарубок. Здесь она тренировалась. Часами.
До боли в руках.
До усталости.
До тех пор, пока движения не начинали становиться автоматическими.
Тогда ей казалось, что мастерство — это способ стать свободной. Она ошибалась: мастерство стало клеткой, чем лучше она становилась, тем больше от неё требовали. Ещё одно задание, ещё одна цель, ещё одна ночь, ещё один человек, которого нужно было найти. Она посмотрела на тренировочную стойку. Теперь она понимала, что в какой-то момент перестала тренироваться ради себя. Она тренировалась ради того, чтобы быть полезной, чтобы соответствовать. Ради того, чтобы никто больше не мог назвать её слабой, а потом оказалось, что слабость не всегда является недостатком. Иногда слабость — это просто способность признать, что ты устал.
В дальнем углу комнаты стояла небольшая чашка. Акали нахмурилась,в ней были сухие листья. Она взяла её. Понюхала. Свежие, не очень старые. Кто-то недавно заваривал здесь чай. Она посмотрела вокруг. Дом был пуст, но кто-то приходил и делал это регулярно. Убирал, проветривал. Смазывал двери и поддерживал сад, а иногда зажигал огонь. Почему?
Акали почувствовала, как внутри поднимается тревога. Она мгновенно стала искать признаки чужого присутствия всюду: на столе, на полу, на окнах. В спальне, в кухне. Ничего. И всё же... Кто-то здесь заботился о её доме, не о доме вообще — о её доме. Она не знала, откуда взялась эта уверенность. Просто чувствовала.

Спальня оказалась почти такой же — это было самое страшное. Кровать, старый шкаф, небольшое окно. Всё тот же деревянный пол, даже маленькая царапина на стене осталась. Она помнила, как появилась. Она сама сделала её много лет назад, когда пыталась забраться на шкаф и сорвалась, тогда она разбила колено и долго злилась — теперь воспоминание показалось ей почти счастливым. Акали присела на край кровати: матрас был старым, но чистым. Она провела ладонью по покрывалу. Кто-то стирал его, совсем недавно. Глаза вдруг защипало и она резко отвернулась. Не позволила себе плакать. Она слишком долго жила так, чтобы не показывать слабость, даже себе, но дом не требовал от неё силы. Он просто был здесь. Ждал и именно это оказалось труднее всего.
Она поднялась и прошла в кухню — там было ещё несколько странностей. Дрова были сложены аккуратно. Не старые — свежие. Рядом стоял небольшой мешок с сушёными травами. На полке лежала новая свеча, кто-то заменил старую. Она подняла её, провела пальцем по воску — совсем недавно, не больше нескольких дней. Акали поставила свечу обратно и  вдруг услышала звук. Снаружи. Очень тихий. Шаг. Она замерла, всё тело напряглось., рука медленно потянулась к оружию. Ещё шаг, по гравию, спокойный, размеренный. Не крадущийся — это было странно. Человек не пытался скрыться., наоборот. Он шёл так, словно имел право быть здесь. Акали бесшумно отступила в тень возле стены. Дыхание замедлилось. Она стала ждать. Дверь оставалась открытой, пока снаружи доносился ветер. Шелестели листья, где-то в саду пела птица, а потом в дверном проёме появилась маленькая фигура. Акали едва заметно напряглась сильнее. Она ожидала увидеть человека, но на пороге стоял йордл.

Невысокий даже для представителя своего народа, с круглыми, выразительными глазами и большими ушами, которые слегка двигались, улавливая звуки леса. На нём была привычная одежда, а за спиной виднелось снаряжение, которое Акали узнала почти сразу.
Кеннен.
Он остановился, его маленькая фигура казалась почти нелепой среди высокого дверного проёма и густого леса за спиной, но Акали знала лучше. За этим небольшим телом скрывалась сила, которой она научилась опасаться ещё в юности. Молния, скорость, точность и та самая невозможная способность появляться там, где его никто не ждал. Кеннен посмотрел внутрь дома, потом — прямо на неё. Акали не шевельнулась и он тоже. На несколько мгновений они просто смотрели друг на друга. Столько лет прошло с момента их последней встречи. Она вдруг вспомнила, как впервые увидела его. Тогда ей казалось невероятным, что такой маленький человек может быть наставником, она едва не рассмеялась. Потом он избил её на тренировке, точнее, она сама так это называла. Кеннен называл это уроком. Она вспомнила, как после очередного поражения сидела на земле, злая, покрытая пылью и ссадинами, и смотрела на него снизу вверх. Он тогда сказал совсем немного про то, чтото размер не определяет силу,  скорость важнее массы, а тот кто позволяет ярости управлять собой, уже проиграл.
Она не поняла.
Не тогда.
Теперь — понимала.

Кеннен медленно вошёл, его шаги были почти неслышными. Он посмотрел на комнату, на старую мебель. Внимательно осмотрел тренировочную стойку, на  полку и на маленькую деревянную фигурку, которая теперь стояла не на своём месте — его взгляд задержался на ней и Акали заметила. Он тоже помнил, конечно, помнил — он и был тем, кто тогда смеялся. Кеннен всегда запоминал слишком много. Он подошёл к столу и поставил небольшой свёрток. Акали посмотрела на него. Внутри, судя по запаху, были травы и что-то съедобное. Простая еда, ничего особенного, но от этого почему-то стало ещё тяжелее. Она поняла — нн не пришёл проверить, действительно ли она вернулась. Он знал, вероятно, давно знал, что она рано или поздно появится и всё это время следил за домом. Не навязываясь и не требуя, просто оставляя место для неё.
Кеннен поднял взгляд, в его глазах не было привычной строгости. Не было раздражения, не было даже удивления, только усталое спокойствие.

Акали вдруг почувствовала себя ребёнком. И от этого стало почти больно.

— Ты вернулась, — тихо сказал Кеннен. Всего три слова. Она могла бы ответить. Могла рассказать ему обо всём. О городах, о заданиях, о людях, о крови, о ночах. О том, как много раз хотела вернуться и о том, как много раз не могла, но все слова застряли внутри, поэтому она просто кивнула.
Кеннен не стал спрашивать больше, он лишь посмотрел на неё ещё несколько секунд, потом его взгляд принялся блуждать по дому. Задерживался на старых стенах и на вещах, которые пережили годы. И Акали вдруг поняла, почему здесь всё осталось почти так же. Кеннен не сохранял дом ради прошлого, а ради возможности будущего, чтобы однажды, когда Акали всё-таки вернётся, ей было куда прийти.
Она опустила взгляд, в груди стало  не уютно и  тесно. Слишком тесно для той холодной, осторожной женщины, которой она привыкла быть. Кеннен молча прошёл к окну и открыл ставни, после чего в комнату хлынул солнечный свет. Золотые лучи легли на деревянный пол, осветили пыль в воздухе. Коснулись старой тренировочной стойки, полки, кровати и лица самой Акали. Она долго стояла посреди комнаты, взгляд её блуждал за  окном. Снаружи шелестели листья. Сад был зелёным. Над крышей кружили птицы. Ветер проходил между деревьями так же, как много лет назад. Ничего не изменилось. И изменилось всё.

Кеннен снова посмотрел на неё и на этот раз Акали не отвела взгляда. Она вдруг поняла, что возвращение домой не обязательно означает возвращение к тому, кем ты был. Иногда дом нужен не для того, чтобы вернуть прошлое. Иногда он нужен для того, чтобы человек наконец получил место, где может стать кем-то новым. Кеннен ничего больше не сказал. И Акали была ему за это благодарна, ибо впервые за много лет ей не нужно было объяснять, почему она ушла.
Не нужно было оправдываться за то, кем стала.
Не нужно было рассказывать о мёртвых.
Не нужно было доказывать, что она всё ещё достойна называться частью этого места.
Она просто стояла здесь.
Дома, а за открытым окном Иония продолжала жить. Шумели деревья, пели птицы, текла вода. Где-то далеко смеялись дети, пока солнце поднималось всё выше. И впервые за очень долгое время Акали позволила себе поверить, что её жизнь ещё не закончилась. Возможно, всё самое трудное только начиналось, но теперь ей не обязательно было проходить через это одной.

Ahri » Ари
League of Legends / Arcane » Лига Легенд / Аркейн

     

Ари — девятихвостая кицунэ, родившаяся в Ионии и посвятившая долгие годы поиску своего истинного предназначения. С самого детства она чувствовала, что отличается от окружающих, однако не понимала природы своей силы и не знала, откуда именно происходит её необычная сущность. В поисках ответов Ари постепенно научилась управлять магией, связанной с жизненной энергией и человеческими эмоциями. Её существование долгое время было связано с одиночеством и странствиями, поскольку Ари боялась собственной природы и того, что её способности могут причинить другим вред. Со временем она стала лучше понимать себя и научилась воспринимать свою силу не только как опасность, но и как часть собственной личности. Внешне Ари кажется уверенной, обаятельной и совершенно свободной от сомнений. Она легко привлекает внимание окружающих, умеет подстраиваться под обстоятельства и прекрасно чувствует эмоции других людей. Однако за этой уверенностью скрывается гораздо более сложный человек. Ари любопытна, эмоциональна и временами противоречива, а её стремление узнать больше о собственном прошлом постоянно сталкивается со страхом потерять контроль над собой. Она способна быть мягкой и заботливой, но в опасной ситуации быстро становится расчётливой и решительной. Для неё человеческие эмоции никогда не были чем-то простым: она чувствует их особенно остро и именно поэтому старается научиться принимать собственные чувства, а не позволять им управлять своей жизнью. Одной из самых важных частей её истории остаётся поиск своего прошлого. Долгое время Ари практически ничего не знала о происхождении своего народа и собственной природы, поэтому её путешествия стали не просто способом увидеть мир, но и попыткой собрать разрозненные части собственной истории. Она стремится понять, кем была до того, как обрела нынешнюю форму и силу, и почему её существование оказалось связано с человеческими воспоминаниями и жизненной энергией. По мере того как Ари узнаёт больше о мире и о себе, она постепенно учится ценить собственную жизнь и жизни тех, кого встречает на своём пути, стараясь больше не воспринимать чужие судьбы как случайный источник силы. В бою Ари становится значительно опаснее, чем можно было бы предположить по её спокойной и привлекательной внешности. Она использует магическую энергию, иллюзии и силу собственного очарования, способна заставить противника приблизиться к ней против его воли, а затем стремительно перемещается по полю боя, поражая врагов магическими зарядами. Её движения быстры и непредсказуемы, благодаря чему она редко вступает в прямое столкновение, предпочитая контролировать дистанцию и заставлять противника совершать ошибки. Однако сила для Ари никогда не была самоцелью. Чем больше она узнаёт о себе, тем сильнее понимает, что настоящая свобода заключается не в способности подчинять других, а в возможности самостоятельно выбирать, кем ей быть. И каким бы долгим ни оставался её путь, Ари продолжает искать собственное место в мире. Она больше не хочет быть лишь существом, которое существует за счёт чужих эмоций и воспоминаний, и постепенно учится воспринимать себя как самостоятельную личность со своими желаниями, привязанностями и ответственностью. Её прошлое всё ещё остаётся загадкой, однако теперь она не пытается убежать от него. Она идёт навстречу неизвестному, сохраняя в себе и осторожность, и любопытство, потому что понимает: чтобы узнать, кем она действительно является, ей придётся не только вспомнить своё прошлое, но и самой решить, какой станет её дальнейшая жизнь. K/DA В альтернативной вселенной K/DA Ари — мировая поп-звезда и лидер одноимённой музыкальной группы. Вместе с Акали, Эвелинн и Кай'Сой она выступает на крупнейших сценах, сочетая музыку, танцы и яркий сценический образ. Здесь Ари не является странствующей кицунэ из Ионии: её история строится вокруг музыкальной карьеры, популярности, творчества и постоянного стремления развиваться. При этом её природная харизма и уверенность остаются важной частью характера, превращая её в центральную фигуру группы и одну из самых узнаваемых исполнительниц этой вселенной.

пост

Корабль появился из утреннего тумана почти бесшумно. С моря Иония всегда казалась другой. Издали её берега не выглядели землёй, которую можно завоевать, разделить границами или обозначить на карте. Они словно возникали прямо из воды — тонкие полосы белых скал, темные уступы, поросшие деревьями склоны, острова, плавающие в серебристой дымке. Над всем этим висело мягкое розовое небо, и первые лучи солнца медленно касались верхушек древних сосен, бамбуковых рощ и цветущих садов. Акали стояла у самого борта. Она не спала всю ночь. Ветер трепал выбившиеся из-под капюшона пряди волос, приносил запах соли, водорослей и чего-то ещё — влажной земли, цветущих трав, далёкого дыма. Запах родины. Она не думала, что узнает его. Столько лет прошло, столько портов, столько чужих городов, столько ночей, проведённых под крышами, которые не принадлежали ей, или под открытым небом, где единственным потолком были звёзды. Она привыкла к чужим запахам. К крови на стали и маслу на оружии. К сырости подземелий и дыму сожженных деревень. К дешевому алкоголю в портовых тавернах и лошадиному поту. К холодному железу и запаху страха.
И потому этот простой запах мокрых листьев заставил её на мгновение закрыть глаза.

Иония. Она вернулась. Не победительницей, не героиней, не ученицей и даже не той девушкой, которая когда-то покинула эти берега. Она возвращалась человеком, которого сама порой не узнавала.
Корабль медленно шёл вдоль побережья. Чем ближе становилась земля, тем отчетливее проступали детали. На склонах росли деревья с красноватыми листьями. Между ними белели камни, покрытые мхом. Внизу, почти у самой воды, тянулись полосы золотистого песка. Где-то далеко, среди холмов, виднелись крыши домов. Их было немного. Иония никогда не любила тесноту — здесь даже человеческие поселения будто старались не мешать природе. Деревни прятались между садами. Дороги изгибались вокруг деревьев вместо того, чтобы срубать их. Мосты перебрасывались через ручьи там, где было проще оставить воду в покое. Ветер двигался по траве длинными волнами, и издалека казалось, будто сама земля дышит. Акали смотрела на всё это и чувствовала странную тяжесть в груди — она слишком долго представляла себе возвращение. Иногда в чужих городах, после очередного задания, она ложилась на жёсткую постель, не раздеваясь, и думала о доме. Она представляла лес, тишину, как идёт босиком по знакомой тропе. Представляла запах дождя. Иногда — голос матери, наставников, собственный смех, который теперь казался принадлежащим кому-то другому. Она представляла себе Акали, которой когда-то была и каждый раз эта девочка становилась немного моложе. Сначала ей было пятнадцать, потом четырнадцать, потом десять, а потом она переставала быть воином вовсе. Просто ребёнком, бегущим по траве — это воспоминание было почти болезненным. Потому что девочка не знала, что однажды ей придётся убивать.

Она не знала, каково это — держать оружие и понимать, что через несколько секунд другой человек перестанет дышать. Не знала, что смерть редко выглядит красиво. В историях о воинах она была стремительной. Чистой, почти поэтичной. На деле смерть была тяжёлой, грязной и удивительно обыденной: иногда человек просто падал — иногда пытался что-то сказать. Бывало хватался за рану обеими руками или смотрел на неё с таким удивлением, будто до последнего не верил, что это действительно происходит. Акали видела слишком много таких взглядов.
Первые убийства она помнила почти до мелочей. Последние — уже нет. И это пугало сильнее всего, память перестала различать лица. Она начала помнить только обстоятельства: холод, дождь, стены, кровь, крик, задание, цель, выполнено, уйти, следующее. Сначала она ненавидела это, а потом привыкла. Просто поняла, что привыкание — худшая из вещей, которые могли с ней произойти ибо ненависть означала, что внутри неё ещё что-то сопротивлялось, а равнодушие не сопротивлялось ничему.

Корабль продолжал идти. Солнце поднялось выше. Туман рассеялся окончательно, и Иония раскрылась перед ней во всём своём утреннем великолепии. На поверхности воды дрожали золотые дорожки света, а над лесами кружили белые птицы. Вдалеке между островами скользили маленькие рыбацкие лодки. На одном из берегов виднелись огромные деревья, чьи корни спускались прямо к воде. Их ветви были настолько широкими, что казались зелёными крышами над целыми участками побережья. Акали смотрела на них и вспоминала детство. Тогда ей казалось, что деревья здесь старше любого человека — теперь она знала, что это действительно так. Некоторые из них могли помнить несколько поколений.
Они переживали войны.
Переживали нашествия.
Переживали людей, которые приходили с мечами и уходили с пеплом на руках.
Деревья оставались. Реки продолжали течь. Трава прорастала сквозь следы пожаров. Цветы распускались там, где совсем недавно лежали мёртвые.
Иония не забывала, но и не позволяла прошлому остановить её. Акали завидовала ей. Она сама так не умела: прошлое не оставалось позади — оно ехало вместе с ней. В каждом шраме, в каждом движении. В привычке сидеть спиной к стене. В том, как рука сама находила оружие, если за дверью раздавался незнакомый звук. В том, что она почти никогда не засыпала глубоко. В том, что даже сейчас, глядя на родной берег, она автоматически оценивала расстояние до воды, количество людей на пристани, возможные пути отхода, места, где можно спрятаться.

Дом... Она мысленно произнесла это слово и тут же усомнилась. Домом ли всё ещё можно было назвать место, которое она покинула много лет назад?
Она изменилась. Изменилась и сама Иония. Изменились люди. Некоторые, кого она помнила, наверняка умерли, другие стали старше. Кто-то мог уехать — кто-то женился. У кого-то появились дети. А другие  могли вообще не вспомнить её.
Это было странно. Она провела годы, думая о возвращении, и почти ни разу не подумала о том, что возвращаться придётся не в прошлое. Прошлого больше не существовало — её ждало настоящее и оно было незнакомым.

За время странствий Акали привыкла к тому, что у каждого задания есть начало и конец. Ей давали имя, место, цель. Иногда причину, чаще — нет. Она приходила, наблюдала, ждала. Иногда несколько дней — иногда недели. Потом всё заканчивалось одним коротким движением и она уходила. Вначале ей хотелось знать, заслуживал ли человек смерти. Позже она спрашивала себя, имеет ли это значение. Ещё позже перестала спрашивать вообще. Она убивала убийц. Предателей. Наёмников. Шпионов. Тех, кто продавал людей. Тех, кто пытал. Тех, кто приходил с оружием туда, где люди не могли защититься. Она убеждала себя, что делает то, что необходимо, что защищает, что предотвращает будущую кровь, но иногда ей попадались люди, которые были не такими простыми. Среди них были те, кто совершал ужасные поступки и всё же любил своих детей.
Были те, кто убивал из страха.
Были те, кто однажды сделал нечто чудовищное и потом всю жизнь пытался искупить это.
Были те, кто действительно заслуживал наказания.
И были те, кого наказание просто настигало раньше, чем истина.
Акали ненавидела эти задания потому что, они заставляли её принимать решения, на которые никто не должен иметь права. Она часто думала о том, что значит быть убийцей. В какой момент человек перестаёт быть человеком и становится оружием? После первого убийства? После десятого? Сотого? Или тогда, когда начинает переставать считать?
Она не знала и ей не хотелось знать.

Один раз она провела почти месяц в северном городе, где постоянно шёл дождь. Она помнила этот дождь лучше, чем лицо своей цели. Дождь шёл утром. Днём. Ночью. Стекал по крышам, заполнял канавы. Превращал улицы в грязь. Она сидела под навесом и часами наблюдала за окном дома. Внутри жил человек, которого ей приказали убить. У него была семья. Жена, маленький сын, девочка постарше. По вечерам они ужинали вместе, смеялись, спорили. Акали видела, как отец помогал дочери делать уроки. Как однажды мальчик уснул прямо за столом, как жена накрыла его плечи тканью. И каждый вечер Акали откладывала выполнение. Не потому, что боялась, а хотела понять. Кем был этот человек до того, как стал её целью? И что изменится после его смерти? Ответа она не нашла — через двадцать семь дней она всё же вошла в дом. Утром, очень тихо. Потом вышла и долго стояла под дождём. В тот день ей впервые пришла в голову мысль, что иногда смерть одного человека вовсе не исправляет мир. Она лишь создаёт новую пустоту.
Акали посмотрела на свои руки, они лежали на деревянном борту. На пальцах были старые шрамы, небольшие, почти незаметные. Некоторые появились ещё в детстве. Другие — позже. Она провела большим пальцем по одному из них. Когда-то ей казалось, что шрамы делают воина сильнее — теперь она знала, что шрамы ничего не делают. Они просто остаются.

Солнце стало ярче. Корабль вошёл в спокойную бухту. Здесь вода была настолько прозрачной, что Акали видела камни на дне. Между ними двигались маленькие серебристые рыбки. На поверхности плавали лепестки. Откуда-то с берега их приносил ветер. Акали долго следила за ними. Она подумала, что в этом и была вся Иония, даже ветер здесь что-то приносил: лепестки, семена, запахи. Песни и воспоминания, а потом уносил их дальше. Ничто не принадлежало одному месту навсегда.
Когда корабль подошёл к пристани, Акали не сразу сошла. Она стояла на палубе и смотрела на берег. Люди двигались туда-сюда.

Кто-то разгружал корзины. Один ругался с торговцем, другой нёс ребёнка на руках. Совершенно обычное утро. Мир продолжал жить, не переставая удивлять её. После стольких лет ей почему-то казалось, что возвращение будет значительным событием, чтото сама Иония почувствует её появление. Леса зашумят громче, ветер остановится. Прошлое выйдет ей навстречу, но ничего подобного не произошло. Солнце просто продолжало подниматься. Кто-то смеялся, где-то лаяла собака. В воде плескалась рыба. На ветке ближайшего дерева сидела птица и чистила перья. И Акали вдруг поняла, что именно этого ей и не хватало.
Обычности. Жизни, которая не вращается вокруг смерти.
Она спустилась по трапу и ноги коснулись деревянных досок. Несколько секунд она просто стояла, потом сделала первый шаг. Земля под ногами была настоящей. Не палуба. Не чужая улица. Не камень забытого города.
Иония — она вернулась.

Дорога от пристани шла через лес. Акали могла бы двигаться быстрее, как она привыкла. Быстро, тихо и незаметно. Однако сегодня не торопилась. Ей хотелось слышать всё: шорох листьев, пение птиц, журчание ручья, далёкий звон колокольчика. Скрип старой деревянной изгороди. Ветер, проходящий между стволами. Под ногами мягко пружинил мох, на земле лежали опавшие лепестки. Где-то высоко над ней солнце пробивалось сквозь кроны, и пятна света медленно перемещались по траве. Девушка остановилась возле ручья и присела. Погрузила пальцы в воду. Холодная на ощупь, но чистая. Она умыла лицо. На мгновение ей снова было десять, потом двенадцать, следом четырнадцать. А потом она открыла глаза и увидела своё отражение. Из реки на неё смотрела взрослая женщина — не ребёнок, не ученица. Не та Акали, которая когда-то мечтала стать чем-то большим. Перед ней была та, кто пережила слишком многое. Она всмотрелась в собственное лицо. В нём не было прежней лёгкости, но и прежней растерянности тоже. Она стала другой, может быть, даже сильнее. Просто сила оказалась не такой, какой она представляла её в детстве. Сила не заключалась в том, чтобы не бояться и не в том, чтобы убивать быстрее. И сила точно не требовалась чтобы выполнять приказы, не задавая вопросов. Возможно, настоящая сила была в способности остановиться, посмотреть на свои руки. Признать, сколько крови осталось на них и всё равно решить, что следующая страница будет написана иначе.

Ближе к вечеру лес стал золотым. Девушка шла всё дальше. Небо между ветвями медленно темнело и первые звёзды появились над горами. Она слышала сверчков и видела светлячков, вспыхивающих в траве. На листьях уже собиралась первая роса, воздух становился прохладнее. И впервые за много лет ей не нужно было искать место, где можно спрятаться. Не было необходимости проверять окна, оставлять оружие рядом с рукой. Не нужно было ждать нападения. Она могла просто идти.
Впереди была ночь, а за ночью — утро и это почему-то казалось важнее всего. Будущее раньше представлялось ей коротким: следующее задание, следующая цель, следующая ночь. Теперь она впервые позволила себе подумать дальше. О доме, людях, тренировках. О том, чтобы снова научиться жить среди тех, кого не нужно защищать ценой собственной души. Она не знала, сможет ли. Не знала, простит ли себя, простят ли её другие. Не знала, осталось ли для неё место среди тех, кого она когда-то считала своими, но впервые за долгое время это были вопросы, на которые не требовалось отвечать немедленно. Она могла просто оставить их открытыми, как оставляют открытым окно в тихий вечер.

Ночь окончательно опустилась на Ионию, когда Акали вышла на небольшую поляну. Перед ней простирался склон, за которым виднелось море. В лунном свете оно казалось почти белым. Далеко внизу покачивались огни кораблей. Ветер принёс запах соли и она сняла капюшон ему на встречу. Долго стояла неподвижно, потом достала один из своих кунаев, осмотрела на его лезвие. Столько лет этот металл был продолжением её руки. Оружием. Защитой. Приговором. Она могла вспомнить десятки ночей, когда держала его именно так. Перед убийством и после убийства. Во время погони за добычей и когда сама убегала. Когда защищала тех, кто не мог защитить себя. Она не выбросила его и не стала от него отказываться. Это лишнее напоминание кем она теперь является. Оружием: безупречным и точным.  Просто убрала обратно, потому что прошлое нельзя уничтожить одним жестом — его можно только принять и идти дальше.
Акали подняла взгляд к небу. Звёзды казались такими же, как в детстве. Она почти рассмеялась от этой мысли. За все годы войны, убийств и странствий они не изменились.
Она изменилась. Мир изменился. А они всё ещё были там: тихие, равнодушные, прекрасные. И почему-то от этого становилось легче. Она подумала обо всех тех, кого убила. Она по-прежнему помнила каждое лицо, они всплывали в голове, чаще всего перед рассветом. О тех, кого не смогла спасти, о тех, кто ждал её и дождался, о тех, кто перестал ждать. О наставниках, матери. О своём прошлом,  своих ошибках,  будущем, которого она так долго боялась. Она не могла вернуть мёртвых,  стереть совершённое или стать прежней, но могла сделать то, чего не делала годами. Выбрать сама. Не приказ, не цель и не чужую волю. Себя. Акали медленно пошла дальше, её силуэт плавно растворился среди деревьев. За спиной оставалось море, а впереди темнел лес. Над ним светила луна. Иония принимала её обратно не словами, не объятиями и не обещаниями. Она принимала её ветром, шорохом травы, холодом ручья, запахом мокрой земли, светом луны на листьях и тишиной. Той самой тишиной, которой Акали когда-то боялась. Теперь она поняла, что тишина не была пустотой. В ней можно было услышать себя и впервые за долгие годы ей не хотелось заглушать этот голос. Она продолжала идти. Медленно. Осторожно. Однако, уже не прочь от чего-то, а навстречу. В поисках места для ночлега, среди раскидистых ветвей ионийских деревьев.

Утро пришло незаметно. Акали проснулась ещё до рассвета, когда лес оставался почти чёрным, а между деревьями висел тонкий серебристый туман. Ночь не принесла ей настоящего сна. Она несколько раз просыпалась от каждого шороха, по привычке проверяла пространство вокруг, прислушивалась к ветру, к птицам, к далёкому журчанию воды, но нападения не было. Никто не преследовал её иикому не было дела до того, где она спит. Эта мысль почему-то казалась непривычной. Некоторое время она просто лежала на земле, глядя в сереющее небо сквозь ветви, потом поднялась. Она ещё помнила, что её старый дом находился дальше. Она знала дорогу или, по крайней мере, думала, что знала.
Тропинка, которой она когда-то ходила почти каждый день, теперь заросла травой. Некоторые деревья стали выше, другие — толще. Там, где раньше был небольшой камень, на котором она любила сидеть, теперь лежал расколотый ствол, но чем дальше она шла, тем больше узнавала вокруг. Вот изгиб ручья, следом за ним старый склон, далее идут три сосны, стоящие почти вплотную друг к другу, а за ними... Акали остановилась, когда увидела его. Дом — он стоял там же, на том же месте. Между деревьями, окружённый садом, который почти полностью скрывался в зелени. Несколько секунд она не двигалась, словно боялась, что если сделает шаг, видение исчезнет.

Дом был небольшим. Деревянные стены потемнели от времени, крыша покрылась мхом, но сама постройка выглядела удивительно крепкой. Ставни были закрыты. Вдоль крыльца вились растения. Рядом с фундаментом росли знакомые кусты. Акали нахмурилась, что-то было не так.
Слишком чисто. Она медленно двинулась вперёд. Трава вокруг дома была короткой. Не идеально подстриженной — это сразу бросалось в глаза, — но ухоженной. Кусты не разрослись бесконтрольно. Ветки некоторых деревьев были аккуратно обрезаны. На крыше не было толстого слоя опавших листьев, а возле стены стояло ведро: пустое и чистое. Недавно использованное. Акали остановилась. Кто-то здесь был. Она мгновенно стала другой. Все мысли исчезли. Тело само перешло в знакомое состояние — тихое, собранное, настороженное. Она опустилась ниже, почти растворяясь среди кустов. Взгляд скользнул по окнам. Закрыты. Следом на дверь. Заперта или нет — отсюда было не видно. Следы. На влажной земле возле крыльца виднелись отпечатки. Свежие, не сегодняшние, но и не старые. Акали медленно выпрямилась. Кто-то ухаживал за домом. Почему? Она не могла придумать ни одной причины — этот дом давно должен был быть заброшен, по крайней мере, так она считала. Она ведь уехала и не собиралась возвращаться. Никто не мог знать, вернётся ли она вообще. Она медленно обошла дом. С задней стороны было небольшое окно. Стекло слегка запотело от утренней прохлады. Она осторожно провела пальцами по раме. Пыль, но немного — слишком мало для дома, который годами стоит пустым.

Она почувствовала странный холод — не страх, что-то другое — почти детское ощущение, будто она случайно нашла дверь в давно забытое место, которое всё это время ждало её. Она вернулась к главному входу, постояла, словно стесняясь войти и только потом коснулась ручки. Дверь открылась, без скрипа. Акали замерла — это было невозможно. Старая дверь должна была застонать, как когда-то. Она прекрасно помнила этот звук: в детстве он раздражал её каждое утро. Стоило открыть дверь слишком резко — и дерево отзывалось длинным протяжным скрипом. Теперь дверь открылась почти бесшумно, выходит кто-то смазал петли.
Акали вошла и сразу же в пороге остановилась. Внутри пахло деревом. Сухими травами. Пылью. И чем-то едва уловимым, почти забытым. Дом был тихим. Настолько тихим, что она слышала собственное дыхание. Свет пробивался сквозь щели между ставнями тонкими золотистыми полосами. На стенах висели старые предметы, некоторые она узнала сразу, другие пришлось рассматривать дольше. Ничего не было переставлено. Почти ничего. Стол стоял там же, у окна. Старое кресло — у стены. Низкий шкаф — рядом с дверью. На полке лежали вещи, которые она не видела много лет. Она подошла к одной из них: маленькая деревянная фигурка, грубовато вырезанная, кривая, с нелепо большой головой. Акали взяла её в руки и вдруг вспомнила, что она сделала её сама, когда была совсем маленькой. Она хотела вырезать воина, а получилось что-то больше похожее на толстого зверька. Кто-то тогда долго смеялся — она уже не помнит кто конкретно, помнит, что тоже смеялась. Она закрыла глаза. И на секунду услышала это снова. Смех. Настоящий. Тёплый. Не тот, который вырывался из неё иногда после удачного задания. Другой. Беззаботный. Она медленно поставила фигурку обратно. Руки дрожали, совсем немного, но она заметила.

Она прошла дальше. На стене всё ещё висел старый свёрток ткани. В углу стояла тренировочная стойка. На ней не было оружия, только следы от него. Дерево было исцарапано, Акали подошла ближе. Провела пальцами по одной из зарубок. Здесь она тренировалась. Часами.
До боли в руках.
До усталости.
До тех пор, пока движения не начинали становиться автоматическими.
Тогда ей казалось, что мастерство — это способ стать свободной. Она ошибалась: мастерство стало клеткой, чем лучше она становилась, тем больше от неё требовали. Ещё одно задание, ещё одна цель, ещё одна ночь, ещё один человек, которого нужно было найти. Она посмотрела на тренировочную стойку. Теперь она понимала, что в какой-то момент перестала тренироваться ради себя. Она тренировалась ради того, чтобы быть полезной, чтобы соответствовать. Ради того, чтобы никто больше не мог назвать её слабой, а потом оказалось, что слабость не всегда является недостатком. Иногда слабость — это просто способность признать, что ты устал.
В дальнем углу комнаты стояла небольшая чашка. Акали нахмурилась,в ней были сухие листья. Она взяла её. Понюхала. Свежие, не очень старые. Кто-то недавно заваривал здесь чай. Она посмотрела вокруг. Дом был пуст, но кто-то приходил и делал это регулярно. Убирал, проветривал. Смазывал двери и поддерживал сад, а иногда зажигал огонь. Почему?
Акали почувствовала, как внутри поднимается тревога. Она мгновенно стала искать признаки чужого присутствия всюду: на столе, на полу, на окнах. В спальне, в кухне. Ничего. И всё же... Кто-то здесь заботился о её доме, не о доме вообще — о её доме. Она не знала, откуда взялась эта уверенность. Просто чувствовала.

Спальня оказалась почти такой же — это было самое страшное. Кровать, старый шкаф, небольшое окно. Всё тот же деревянный пол, даже маленькая царапина на стене осталась. Она помнила, как появилась. Она сама сделала её много лет назад, когда пыталась забраться на шкаф и сорвалась, тогда она разбила колено и долго злилась — теперь воспоминание показалось ей почти счастливым. Акали присела на край кровати: матрас был старым, но чистым. Она провела ладонью по покрывалу. Кто-то стирал его, совсем недавно. Глаза вдруг защипало и она резко отвернулась. Не позволила себе плакать. Она слишком долго жила так, чтобы не показывать слабость, даже себе, но дом не требовал от неё силы. Он просто был здесь. Ждал и именно это оказалось труднее всего.
Она поднялась и прошла в кухню — там было ещё несколько странностей. Дрова были сложены аккуратно. Не старые — свежие. Рядом стоял небольшой мешок с сушёными травами. На полке лежала новая свеча, кто-то заменил старую. Она подняла её, провела пальцем по воску — совсем недавно, не больше нескольких дней. Акали поставила свечу обратно и  вдруг услышала звук. Снаружи. Очень тихий. Шаг. Она замерла, всё тело напряглось., рука медленно потянулась к оружию. Ещё шаг, по гравию, спокойный, размеренный. Не крадущийся — это было странно. Человек не пытался скрыться., наоборот. Он шёл так, словно имел право быть здесь. Акали бесшумно отступила в тень возле стены. Дыхание замедлилось. Она стала ждать. Дверь оставалась открытой, пока снаружи доносился ветер. Шелестели листья, где-то в саду пела птица, а потом в дверном проёме появилась маленькая фигура. Акали едва заметно напряглась сильнее. Она ожидала увидеть человека, но на пороге стоял йордл.

Невысокий даже для представителя своего народа, с круглыми, выразительными глазами и большими ушами, которые слегка двигались, улавливая звуки леса. На нём была привычная одежда, а за спиной виднелось снаряжение, которое Акали узнала почти сразу.
Кеннен.
Он остановился, его маленькая фигура казалась почти нелепой среди высокого дверного проёма и густого леса за спиной, но Акали знала лучше. За этим небольшим телом скрывалась сила, которой она научилась опасаться ещё в юности. Молния, скорость, точность и та самая невозможная способность появляться там, где его никто не ждал. Кеннен посмотрел внутрь дома, потом — прямо на неё. Акали не шевельнулась и он тоже. На несколько мгновений они просто смотрели друг на друга. Столько лет прошло с момента их последней встречи. Она вдруг вспомнила, как впервые увидела его. Тогда ей казалось невероятным, что такой маленький человек может быть наставником, она едва не рассмеялась. Потом он избил её на тренировке, точнее, она сама так это называла. Кеннен называл это уроком. Она вспомнила, как после очередного поражения сидела на земле, злая, покрытая пылью и ссадинами, и смотрела на него снизу вверх. Он тогда сказал совсем немного про то, чтото размер не определяет силу,  скорость важнее массы, а тот кто позволяет ярости управлять собой, уже проиграл.
Она не поняла.
Не тогда.
Теперь — понимала.

Кеннен медленно вошёл, его шаги были почти неслышными. Он посмотрел на комнату, на старую мебель. Внимательно осмотрел тренировочную стойку, на  полку и на маленькую деревянную фигурку, которая теперь стояла не на своём месте — его взгляд задержался на ней и Акали заметила. Он тоже помнил, конечно, помнил — он и был тем, кто тогда смеялся. Кеннен всегда запоминал слишком много. Он подошёл к столу и поставил небольшой свёрток. Акали посмотрела на него. Внутри, судя по запаху, были травы и что-то съедобное. Простая еда, ничего особенного, но от этого почему-то стало ещё тяжелее. Она поняла — нн не пришёл проверить, действительно ли она вернулась. Он знал, вероятно, давно знал, что она рано или поздно появится и всё это время следил за домом. Не навязываясь и не требуя, просто оставляя место для неё.
Кеннен поднял взгляд, в его глазах не было привычной строгости. Не было раздражения, не было даже удивления, только усталое спокойствие.

Акали вдруг почувствовала себя ребёнком. И от этого стало почти больно.

— Ты вернулась, — тихо сказал Кеннен. Всего три слова. Она могла бы ответить. Могла рассказать ему обо всём. О городах, о заданиях, о людях, о крови, о ночах. О том, как много раз хотела вернуться и о том, как много раз не могла, но все слова застряли внутри, поэтому она просто кивнула.
Кеннен не стал спрашивать больше, он лишь посмотрел на неё ещё несколько секунд, потом его взгляд принялся блуждать по дому. Задерживался на старых стенах и на вещах, которые пережили годы. И Акали вдруг поняла, почему здесь всё осталось почти так же. Кеннен не сохранял дом ради прошлого, а ради возможности будущего, чтобы однажды, когда Акали всё-таки вернётся, ей было куда прийти.
Она опустила взгляд, в груди стало  не уютно и  тесно. Слишком тесно для той холодной, осторожной женщины, которой она привыкла быть. Кеннен молча прошёл к окну и открыл ставни, после чего в комнату хлынул солнечный свет. Золотые лучи легли на деревянный пол, осветили пыль в воздухе. Коснулись старой тренировочной стойки, полки, кровати и лица самой Акали. Она долго стояла посреди комнаты, взгляд её блуждал за  окном. Снаружи шелестели листья. Сад был зелёным. Над крышей кружили птицы. Ветер проходил между деревьями так же, как много лет назад. Ничего не изменилось. И изменилось всё.

Кеннен снова посмотрел на неё и на этот раз Акали не отвела взгляда. Она вдруг поняла, что возвращение домой не обязательно означает возвращение к тому, кем ты был. Иногда дом нужен не для того, чтобы вернуть прошлое. Иногда он нужен для того, чтобы человек наконец получил место, где может стать кем-то новым. Кеннен ничего больше не сказал. И Акали была ему за это благодарна, ибо впервые за много лет ей не нужно было объяснять, почему она ушла.
Не нужно было оправдываться за то, кем стала.
Не нужно было рассказывать о мёртвых.
Не нужно было доказывать, что она всё ещё достойна называться частью этого места.
Она просто стояла здесь.
Дома, а за открытым окном Иония продолжала жить. Шумели деревья, пели птицы, текла вода. Где-то далеко смеялись дети, пока солнце поднималось всё выше. И впервые за очень долгое время Акали позволила себе поверить, что её жизнь ещё не закончилась. Возможно, всё самое трудное только начиналось, но теперь ей не обязательно было проходить через это одной.

Seraphine » Серафина
League of Legends / Arcane » Лига Легенд / Аркейн

   

Серафина — талантливая певица из Пилтовера, человек, способный слышать эмоции и чувства окружающих через музыку. С самого детства она обладала необычной способностью воспринимать звуки гораздо глубже, чем обычные люди, ощущая голоса и мелодии как нечто живое. Однако эта особенность долгое время была для неё скорее тяжёлым испытанием, чем даром. Мир вокруг казался слишком громким, а эмоции других людей постоянно проникали в её сознание. Со временем Серафина научилась принимать эту способность и использовать её для создания музыки, которая способна объединять людей. Она верит, что между Пилтовером и Зауном существует гораздо больше общего, чем привыкли видеть жители обоих городов, и стремится показать им это через своё творчество. Внешне Серафина кажется открытой, жизнерадостной и невероятно уверенной в себе девушкой. Она легко общается с окружающими, любит находиться на сцене и не боится выражать свои эмоции. Однако за этой яркостью скрывается человек, который очень тонко чувствует настроение других людей и потому иногда принимает чужие переживания слишком близко к сердцу. Серафина не стремится использовать свой дар исключительно ради собственной славы. Для неё музыка прежде всего является способом понять людей и позволить им услышать друг друга. Она умеет замечать то, что другие предпочитают скрывать, и именно поэтому старается не превращать свою способность в инструмент давления. Одной из самых важных частей её жизни остаётся стремление объединить Пилтовер и Заун. Серафина выросла в Пилтовере, однако благодаря своим способностям постоянно ощущала присутствие людей из обоих городов и постепенно начала понимать, насколько сильно их разделяют предрассудки и старые конфликты. Она не хочет выбирать одну сторону и объявлять другую своим врагом. Вместо этого Серафина верит, что искусство способно разрушить хотя бы часть существующих между ними границ. Её путь поэтому связан не с борьбой за власть, а с попыткой заставить людей услышать то, что они слишком долго отказывались слушать. В музыке Серафина находит не только способ самовыражения, но и возможность превращать множество отдельных голосов в нечто единое. Её выступления строятся вокруг голоса, мелодии и эмоциональной связи со слушателями. Она способна чувствовать настроение толпы и подстраиваться под него, превращая концерт в пространство, где совершенно разные люди на некоторое время становятся частью одного целого. Для Серафины сцена никогда не была просто местом, где ей должны аплодировать. Это место, где она может поделиться тем, что чувствует сама, и одновременно дать другим возможность почувствовать себя услышанными. Несмотря на мягкость и открытость, Серафина не является наивной. Она понимает, что одними песнями невозможно мгновенно исправить старые конфликты и изменить людей. Иногда ей приходится сталкиваться с непониманием, критикой и теми, кто считает её идеалы слишком далёкими от реальности. Однако она продолжает двигаться вперёд, потому что не хочет отказываться от мысли, что перемены могут начинаться с чего-то небольшого — с одной песни, одного разговора или одного человека, который наконец решился услышать другого. И каким бы сложным ни становился её путь, Серафина продолжает верить в силу музыки. Она не стремится стать героем, который решит все проблемы за остальных, и не считает себя человеком, способным единолично изменить мир. Её сила заключается в другом — в способности соединять людей, находить красоту в чужих голосах и превращать разрозненные эмоции в единую мелодию. Для неё музыка становится языком, который способен существовать там, где обычных слов уже недостаточно, а сама Серафина продолжает искать новые голоса, новые истории и новые мелодии, которые однажды смогут прозвучать вместе. K/DA В альтернативной вселенной K/DA Серафина — молодая певица и автор песен, получившая возможность работать вместе с участницами K/DA. В отличие от остальных участниц, она не была частью первоначального состава группы, однако её творчество и необычный музыкальный стиль привлекли внимание Ари и остальных девушек. Серафина становится для K/DA не просто дополнительным голосом, а человеком, который способен привнести в коллектив собственное звучание и свежий взгляд на музыку. В этой вселенной Серафина сохраняет свою эмоциональность, открытость и стремление находить связь с людьми через музыку. Она не пытается полностью изменить стиль K/DA или занять место кого-либо из участниц, предпочитая постепенно находить собственное пространство внутри коллектива. Её выступления отличаются особой эмоциональностью, а взаимодействие с публикой остаётся одной из её главных сильных сторон. Для Серафины участие в K/DA становится возможностью выйти на мировую сцену, встретить людей с совершенно разными историями и доказать, что даже разные музыкальные голоса способны звучать гармонично вместе.

пост

Корабль появился из утреннего тумана почти бесшумно. С моря Иония всегда казалась другой. Издали её берега не выглядели землёй, которую можно завоевать, разделить границами или обозначить на карте. Они словно возникали прямо из воды — тонкие полосы белых скал, темные уступы, поросшие деревьями склоны, острова, плавающие в серебристой дымке. Над всем этим висело мягкое розовое небо, и первые лучи солнца медленно касались верхушек древних сосен, бамбуковых рощ и цветущих садов. Акали стояла у самого борта. Она не спала всю ночь. Ветер трепал выбившиеся из-под капюшона пряди волос, приносил запах соли, водорослей и чего-то ещё — влажной земли, цветущих трав, далёкого дыма. Запах родины. Она не думала, что узнает его. Столько лет прошло, столько портов, столько чужих городов, столько ночей, проведённых под крышами, которые не принадлежали ей, или под открытым небом, где единственным потолком были звёзды. Она привыкла к чужим запахам. К крови на стали и маслу на оружии. К сырости подземелий и дыму сожженных деревень. К дешевому алкоголю в портовых тавернах и лошадиному поту. К холодному железу и запаху страха.
И потому этот простой запах мокрых листьев заставил её на мгновение закрыть глаза.

Иония. Она вернулась. Не победительницей, не героиней, не ученицей и даже не той девушкой, которая когда-то покинула эти берега. Она возвращалась человеком, которого сама порой не узнавала.
Корабль медленно шёл вдоль побережья. Чем ближе становилась земля, тем отчетливее проступали детали. На склонах росли деревья с красноватыми листьями. Между ними белели камни, покрытые мхом. Внизу, почти у самой воды, тянулись полосы золотистого песка. Где-то далеко, среди холмов, виднелись крыши домов. Их было немного. Иония никогда не любила тесноту — здесь даже человеческие поселения будто старались не мешать природе. Деревни прятались между садами. Дороги изгибались вокруг деревьев вместо того, чтобы срубать их. Мосты перебрасывались через ручьи там, где было проще оставить воду в покое. Ветер двигался по траве длинными волнами, и издалека казалось, будто сама земля дышит. Акали смотрела на всё это и чувствовала странную тяжесть в груди — она слишком долго представляла себе возвращение. Иногда в чужих городах, после очередного задания, она ложилась на жёсткую постель, не раздеваясь, и думала о доме. Она представляла лес, тишину, как идёт босиком по знакомой тропе. Представляла запах дождя. Иногда — голос матери, наставников, собственный смех, который теперь казался принадлежащим кому-то другому. Она представляла себе Акали, которой когда-то была и каждый раз эта девочка становилась немного моложе. Сначала ей было пятнадцать, потом четырнадцать, потом десять, а потом она переставала быть воином вовсе. Просто ребёнком, бегущим по траве — это воспоминание было почти болезненным. Потому что девочка не знала, что однажды ей придётся убивать.

Она не знала, каково это — держать оружие и понимать, что через несколько секунд другой человек перестанет дышать. Не знала, что смерть редко выглядит красиво. В историях о воинах она была стремительной. Чистой, почти поэтичной. На деле смерть была тяжёлой, грязной и удивительно обыденной: иногда человек просто падал — иногда пытался что-то сказать. Бывало хватался за рану обеими руками или смотрел на неё с таким удивлением, будто до последнего не верил, что это действительно происходит. Акали видела слишком много таких взглядов.
Первые убийства она помнила почти до мелочей. Последние — уже нет. И это пугало сильнее всего, память перестала различать лица. Она начала помнить только обстоятельства: холод, дождь, стены, кровь, крик, задание, цель, выполнено, уйти, следующее. Сначала она ненавидела это, а потом привыкла. Просто поняла, что привыкание — худшая из вещей, которые могли с ней произойти ибо ненависть означала, что внутри неё ещё что-то сопротивлялось, а равнодушие не сопротивлялось ничему.

Корабль продолжал идти. Солнце поднялось выше. Туман рассеялся окончательно, и Иония раскрылась перед ней во всём своём утреннем великолепии. На поверхности воды дрожали золотые дорожки света, а над лесами кружили белые птицы. Вдалеке между островами скользили маленькие рыбацкие лодки. На одном из берегов виднелись огромные деревья, чьи корни спускались прямо к воде. Их ветви были настолько широкими, что казались зелёными крышами над целыми участками побережья. Акали смотрела на них и вспоминала детство. Тогда ей казалось, что деревья здесь старше любого человека — теперь она знала, что это действительно так. Некоторые из них могли помнить несколько поколений.
Они переживали войны.
Переживали нашествия.
Переживали людей, которые приходили с мечами и уходили с пеплом на руках.
Деревья оставались. Реки продолжали течь. Трава прорастала сквозь следы пожаров. Цветы распускались там, где совсем недавно лежали мёртвые.
Иония не забывала, но и не позволяла прошлому остановить её. Акали завидовала ей. Она сама так не умела: прошлое не оставалось позади — оно ехало вместе с ней. В каждом шраме, в каждом движении. В привычке сидеть спиной к стене. В том, как рука сама находила оружие, если за дверью раздавался незнакомый звук. В том, что она почти никогда не засыпала глубоко. В том, что даже сейчас, глядя на родной берег, она автоматически оценивала расстояние до воды, количество людей на пристани, возможные пути отхода, места, где можно спрятаться.

Дом... Она мысленно произнесла это слово и тут же усомнилась. Домом ли всё ещё можно было назвать место, которое она покинула много лет назад?
Она изменилась. Изменилась и сама Иония. Изменились люди. Некоторые, кого она помнила, наверняка умерли, другие стали старше. Кто-то мог уехать — кто-то женился. У кого-то появились дети. А другие  могли вообще не вспомнить её.
Это было странно. Она провела годы, думая о возвращении, и почти ни разу не подумала о том, что возвращаться придётся не в прошлое. Прошлого больше не существовало — её ждало настоящее и оно было незнакомым.

За время странствий Акали привыкла к тому, что у каждого задания есть начало и конец. Ей давали имя, место, цель. Иногда причину, чаще — нет. Она приходила, наблюдала, ждала. Иногда несколько дней — иногда недели. Потом всё заканчивалось одним коротким движением и она уходила. Вначале ей хотелось знать, заслуживал ли человек смерти. Позже она спрашивала себя, имеет ли это значение. Ещё позже перестала спрашивать вообще. Она убивала убийц. Предателей. Наёмников. Шпионов. Тех, кто продавал людей. Тех, кто пытал. Тех, кто приходил с оружием туда, где люди не могли защититься. Она убеждала себя, что делает то, что необходимо, что защищает, что предотвращает будущую кровь, но иногда ей попадались люди, которые были не такими простыми. Среди них были те, кто совершал ужасные поступки и всё же любил своих детей.
Были те, кто убивал из страха.
Были те, кто однажды сделал нечто чудовищное и потом всю жизнь пытался искупить это.
Были те, кто действительно заслуживал наказания.
И были те, кого наказание просто настигало раньше, чем истина.
Акали ненавидела эти задания потому что, они заставляли её принимать решения, на которые никто не должен иметь права. Она часто думала о том, что значит быть убийцей. В какой момент человек перестаёт быть человеком и становится оружием? После первого убийства? После десятого? Сотого? Или тогда, когда начинает переставать считать?
Она не знала и ей не хотелось знать.

Один раз она провела почти месяц в северном городе, где постоянно шёл дождь. Она помнила этот дождь лучше, чем лицо своей цели. Дождь шёл утром. Днём. Ночью. Стекал по крышам, заполнял канавы. Превращал улицы в грязь. Она сидела под навесом и часами наблюдала за окном дома. Внутри жил человек, которого ей приказали убить. У него была семья. Жена, маленький сын, девочка постарше. По вечерам они ужинали вместе, смеялись, спорили. Акали видела, как отец помогал дочери делать уроки. Как однажды мальчик уснул прямо за столом, как жена накрыла его плечи тканью. И каждый вечер Акали откладывала выполнение. Не потому, что боялась, а хотела понять. Кем был этот человек до того, как стал её целью? И что изменится после его смерти? Ответа она не нашла — через двадцать семь дней она всё же вошла в дом. Утром, очень тихо. Потом вышла и долго стояла под дождём. В тот день ей впервые пришла в голову мысль, что иногда смерть одного человека вовсе не исправляет мир. Она лишь создаёт новую пустоту.
Акали посмотрела на свои руки, они лежали на деревянном борту. На пальцах были старые шрамы, небольшие, почти незаметные. Некоторые появились ещё в детстве. Другие — позже. Она провела большим пальцем по одному из них. Когда-то ей казалось, что шрамы делают воина сильнее — теперь она знала, что шрамы ничего не делают. Они просто остаются.

Солнце стало ярче. Корабль вошёл в спокойную бухту. Здесь вода была настолько прозрачной, что Акали видела камни на дне. Между ними двигались маленькие серебристые рыбки. На поверхности плавали лепестки. Откуда-то с берега их приносил ветер. Акали долго следила за ними. Она подумала, что в этом и была вся Иония, даже ветер здесь что-то приносил: лепестки, семена, запахи. Песни и воспоминания, а потом уносил их дальше. Ничто не принадлежало одному месту навсегда.
Когда корабль подошёл к пристани, Акали не сразу сошла. Она стояла на палубе и смотрела на берег. Люди двигались туда-сюда.

Кто-то разгружал корзины. Один ругался с торговцем, другой нёс ребёнка на руках. Совершенно обычное утро. Мир продолжал жить, не переставая удивлять её. После стольких лет ей почему-то казалось, что возвращение будет значительным событием, чтото сама Иония почувствует её появление. Леса зашумят громче, ветер остановится. Прошлое выйдет ей навстречу, но ничего подобного не произошло. Солнце просто продолжало подниматься. Кто-то смеялся, где-то лаяла собака. В воде плескалась рыба. На ветке ближайшего дерева сидела птица и чистила перья. И Акали вдруг поняла, что именно этого ей и не хватало.
Обычности. Жизни, которая не вращается вокруг смерти.
Она спустилась по трапу и ноги коснулись деревянных досок. Несколько секунд она просто стояла, потом сделала первый шаг. Земля под ногами была настоящей. Не палуба. Не чужая улица. Не камень забытого города.
Иония — она вернулась.

Дорога от пристани шла через лес. Акали могла бы двигаться быстрее, как она привыкла. Быстро, тихо и незаметно. Однако сегодня не торопилась. Ей хотелось слышать всё: шорох листьев, пение птиц, журчание ручья, далёкий звон колокольчика. Скрип старой деревянной изгороди. Ветер, проходящий между стволами. Под ногами мягко пружинил мох, на земле лежали опавшие лепестки. Где-то высоко над ней солнце пробивалось сквозь кроны, и пятна света медленно перемещались по траве. Девушка остановилась возле ручья и присела. Погрузила пальцы в воду. Холодная на ощупь, но чистая. Она умыла лицо. На мгновение ей снова было десять, потом двенадцать, следом четырнадцать. А потом она открыла глаза и увидела своё отражение. Из реки на неё смотрела взрослая женщина — не ребёнок, не ученица. Не та Акали, которая когда-то мечтала стать чем-то большим. Перед ней была та, кто пережила слишком многое. Она всмотрелась в собственное лицо. В нём не было прежней лёгкости, но и прежней растерянности тоже. Она стала другой, может быть, даже сильнее. Просто сила оказалась не такой, какой она представляла её в детстве. Сила не заключалась в том, чтобы не бояться и не в том, чтобы убивать быстрее. И сила точно не требовалась чтобы выполнять приказы, не задавая вопросов. Возможно, настоящая сила была в способности остановиться, посмотреть на свои руки. Признать, сколько крови осталось на них и всё равно решить, что следующая страница будет написана иначе.

Ближе к вечеру лес стал золотым. Девушка шла всё дальше. Небо между ветвями медленно темнело и первые звёзды появились над горами. Она слышала сверчков и видела светлячков, вспыхивающих в траве. На листьях уже собиралась первая роса, воздух становился прохладнее. И впервые за много лет ей не нужно было искать место, где можно спрятаться. Не было необходимости проверять окна, оставлять оружие рядом с рукой. Не нужно было ждать нападения. Она могла просто идти.
Впереди была ночь, а за ночью — утро и это почему-то казалось важнее всего. Будущее раньше представлялось ей коротким: следующее задание, следующая цель, следующая ночь. Теперь она впервые позволила себе подумать дальше. О доме, людях, тренировках. О том, чтобы снова научиться жить среди тех, кого не нужно защищать ценой собственной души. Она не знала, сможет ли. Не знала, простит ли себя, простят ли её другие. Не знала, осталось ли для неё место среди тех, кого она когда-то считала своими, но впервые за долгое время это были вопросы, на которые не требовалось отвечать немедленно. Она могла просто оставить их открытыми, как оставляют открытым окно в тихий вечер.

Ночь окончательно опустилась на Ионию, когда Акали вышла на небольшую поляну. Перед ней простирался склон, за которым виднелось море. В лунном свете оно казалось почти белым. Далеко внизу покачивались огни кораблей. Ветер принёс запах соли и она сняла капюшон ему на встречу. Долго стояла неподвижно, потом достала один из своих кунаев, осмотрела на его лезвие. Столько лет этот металл был продолжением её руки. Оружием. Защитой. Приговором. Она могла вспомнить десятки ночей, когда держала его именно так. Перед убийством и после убийства. Во время погони за добычей и когда сама убегала. Когда защищала тех, кто не мог защитить себя. Она не выбросила его и не стала от него отказываться. Это лишнее напоминание кем она теперь является. Оружием: безупречным и точным.  Просто убрала обратно, потому что прошлое нельзя уничтожить одним жестом — его можно только принять и идти дальше.
Акали подняла взгляд к небу. Звёзды казались такими же, как в детстве. Она почти рассмеялась от этой мысли. За все годы войны, убийств и странствий они не изменились.
Она изменилась. Мир изменился. А они всё ещё были там: тихие, равнодушные, прекрасные. И почему-то от этого становилось легче. Она подумала обо всех тех, кого убила. Она по-прежнему помнила каждое лицо, они всплывали в голове, чаще всего перед рассветом. О тех, кого не смогла спасти, о тех, кто ждал её и дождался, о тех, кто перестал ждать. О наставниках, матери. О своём прошлом,  своих ошибках,  будущем, которого она так долго боялась. Она не могла вернуть мёртвых,  стереть совершённое или стать прежней, но могла сделать то, чего не делала годами. Выбрать сама. Не приказ, не цель и не чужую волю. Себя. Акали медленно пошла дальше, её силуэт плавно растворился среди деревьев. За спиной оставалось море, а впереди темнел лес. Над ним светила луна. Иония принимала её обратно не словами, не объятиями и не обещаниями. Она принимала её ветром, шорохом травы, холодом ручья, запахом мокрой земли, светом луны на листьях и тишиной. Той самой тишиной, которой Акали когда-то боялась. Теперь она поняла, что тишина не была пустотой. В ней можно было услышать себя и впервые за долгие годы ей не хотелось заглушать этот голос. Она продолжала идти. Медленно. Осторожно. Однако, уже не прочь от чего-то, а навстречу. В поисках места для ночлега, среди раскидистых ветвей ионийских деревьев.

Утро пришло незаметно. Акали проснулась ещё до рассвета, когда лес оставался почти чёрным, а между деревьями висел тонкий серебристый туман. Ночь не принесла ей настоящего сна. Она несколько раз просыпалась от каждого шороха, по привычке проверяла пространство вокруг, прислушивалась к ветру, к птицам, к далёкому журчанию воды, но нападения не было. Никто не преследовал её иикому не было дела до того, где она спит. Эта мысль почему-то казалась непривычной. Некоторое время она просто лежала на земле, глядя в сереющее небо сквозь ветви, потом поднялась. Она ещё помнила, что её старый дом находился дальше. Она знала дорогу или, по крайней мере, думала, что знала.
Тропинка, которой она когда-то ходила почти каждый день, теперь заросла травой. Некоторые деревья стали выше, другие — толще. Там, где раньше был небольшой камень, на котором она любила сидеть, теперь лежал расколотый ствол, но чем дальше она шла, тем больше узнавала вокруг. Вот изгиб ручья, следом за ним старый склон, далее идут три сосны, стоящие почти вплотную друг к другу, а за ними... Акали остановилась, когда увидела его. Дом — он стоял там же, на том же месте. Между деревьями, окружённый садом, который почти полностью скрывался в зелени. Несколько секунд она не двигалась, словно боялась, что если сделает шаг, видение исчезнет.

Дом был небольшим. Деревянные стены потемнели от времени, крыша покрылась мхом, но сама постройка выглядела удивительно крепкой. Ставни были закрыты. Вдоль крыльца вились растения. Рядом с фундаментом росли знакомые кусты. Акали нахмурилась, что-то было не так.
Слишком чисто. Она медленно двинулась вперёд. Трава вокруг дома была короткой. Не идеально подстриженной — это сразу бросалось в глаза, — но ухоженной. Кусты не разрослись бесконтрольно. Ветки некоторых деревьев были аккуратно обрезаны. На крыше не было толстого слоя опавших листьев, а возле стены стояло ведро: пустое и чистое. Недавно использованное. Акали остановилась. Кто-то здесь был. Она мгновенно стала другой. Все мысли исчезли. Тело само перешло в знакомое состояние — тихое, собранное, настороженное. Она опустилась ниже, почти растворяясь среди кустов. Взгляд скользнул по окнам. Закрыты. Следом на дверь. Заперта или нет — отсюда было не видно. Следы. На влажной земле возле крыльца виднелись отпечатки. Свежие, не сегодняшние, но и не старые. Акали медленно выпрямилась. Кто-то ухаживал за домом. Почему? Она не могла придумать ни одной причины — этот дом давно должен был быть заброшен, по крайней мере, так она считала. Она ведь уехала и не собиралась возвращаться. Никто не мог знать, вернётся ли она вообще. Она медленно обошла дом. С задней стороны было небольшое окно. Стекло слегка запотело от утренней прохлады. Она осторожно провела пальцами по раме. Пыль, но немного — слишком мало для дома, который годами стоит пустым.

Она почувствовала странный холод — не страх, что-то другое — почти детское ощущение, будто она случайно нашла дверь в давно забытое место, которое всё это время ждало её. Она вернулась к главному входу, постояла, словно стесняясь войти и только потом коснулась ручки. Дверь открылась, без скрипа. Акали замерла — это было невозможно. Старая дверь должна была застонать, как когда-то. Она прекрасно помнила этот звук: в детстве он раздражал её каждое утро. Стоило открыть дверь слишком резко — и дерево отзывалось длинным протяжным скрипом. Теперь дверь открылась почти бесшумно, выходит кто-то смазал петли.
Акали вошла и сразу же в пороге остановилась. Внутри пахло деревом. Сухими травами. Пылью. И чем-то едва уловимым, почти забытым. Дом был тихим. Настолько тихим, что она слышала собственное дыхание. Свет пробивался сквозь щели между ставнями тонкими золотистыми полосами. На стенах висели старые предметы, некоторые она узнала сразу, другие пришлось рассматривать дольше. Ничего не было переставлено. Почти ничего. Стол стоял там же, у окна. Старое кресло — у стены. Низкий шкаф — рядом с дверью. На полке лежали вещи, которые она не видела много лет. Она подошла к одной из них: маленькая деревянная фигурка, грубовато вырезанная, кривая, с нелепо большой головой. Акали взяла её в руки и вдруг вспомнила, что она сделала её сама, когда была совсем маленькой. Она хотела вырезать воина, а получилось что-то больше похожее на толстого зверька. Кто-то тогда долго смеялся — она уже не помнит кто конкретно, помнит, что тоже смеялась. Она закрыла глаза. И на секунду услышала это снова. Смех. Настоящий. Тёплый. Не тот, который вырывался из неё иногда после удачного задания. Другой. Беззаботный. Она медленно поставила фигурку обратно. Руки дрожали, совсем немного, но она заметила.

Она прошла дальше. На стене всё ещё висел старый свёрток ткани. В углу стояла тренировочная стойка. На ней не было оружия, только следы от него. Дерево было исцарапано, Акали подошла ближе. Провела пальцами по одной из зарубок. Здесь она тренировалась. Часами.
До боли в руках.
До усталости.
До тех пор, пока движения не начинали становиться автоматическими.
Тогда ей казалось, что мастерство — это способ стать свободной. Она ошибалась: мастерство стало клеткой, чем лучше она становилась, тем больше от неё требовали. Ещё одно задание, ещё одна цель, ещё одна ночь, ещё один человек, которого нужно было найти. Она посмотрела на тренировочную стойку. Теперь она понимала, что в какой-то момент перестала тренироваться ради себя. Она тренировалась ради того, чтобы быть полезной, чтобы соответствовать. Ради того, чтобы никто больше не мог назвать её слабой, а потом оказалось, что слабость не всегда является недостатком. Иногда слабость — это просто способность признать, что ты устал.
В дальнем углу комнаты стояла небольшая чашка. Акали нахмурилась,в ней были сухие листья. Она взяла её. Понюхала. Свежие, не очень старые. Кто-то недавно заваривал здесь чай. Она посмотрела вокруг. Дом был пуст, но кто-то приходил и делал это регулярно. Убирал, проветривал. Смазывал двери и поддерживал сад, а иногда зажигал огонь. Почему?
Акали почувствовала, как внутри поднимается тревога. Она мгновенно стала искать признаки чужого присутствия всюду: на столе, на полу, на окнах. В спальне, в кухне. Ничего. И всё же... Кто-то здесь заботился о её доме, не о доме вообще — о её доме. Она не знала, откуда взялась эта уверенность. Просто чувствовала.

Спальня оказалась почти такой же — это было самое страшное. Кровать, старый шкаф, небольшое окно. Всё тот же деревянный пол, даже маленькая царапина на стене осталась. Она помнила, как появилась. Она сама сделала её много лет назад, когда пыталась забраться на шкаф и сорвалась, тогда она разбила колено и долго злилась — теперь воспоминание показалось ей почти счастливым. Акали присела на край кровати: матрас был старым, но чистым. Она провела ладонью по покрывалу. Кто-то стирал его, совсем недавно. Глаза вдруг защипало и она резко отвернулась. Не позволила себе плакать. Она слишком долго жила так, чтобы не показывать слабость, даже себе, но дом не требовал от неё силы. Он просто был здесь. Ждал и именно это оказалось труднее всего.
Она поднялась и прошла в кухню — там было ещё несколько странностей. Дрова были сложены аккуратно. Не старые — свежие. Рядом стоял небольшой мешок с сушёными травами. На полке лежала новая свеча, кто-то заменил старую. Она подняла её, провела пальцем по воску — совсем недавно, не больше нескольких дней. Акали поставила свечу обратно и  вдруг услышала звук. Снаружи. Очень тихий. Шаг. Она замерла, всё тело напряглось., рука медленно потянулась к оружию. Ещё шаг, по гравию, спокойный, размеренный. Не крадущийся — это было странно. Человек не пытался скрыться., наоборот. Он шёл так, словно имел право быть здесь. Акали бесшумно отступила в тень возле стены. Дыхание замедлилось. Она стала ждать. Дверь оставалась открытой, пока снаружи доносился ветер. Шелестели листья, где-то в саду пела птица, а потом в дверном проёме появилась маленькая фигура. Акали едва заметно напряглась сильнее. Она ожидала увидеть человека, но на пороге стоял йордл.

Невысокий даже для представителя своего народа, с круглыми, выразительными глазами и большими ушами, которые слегка двигались, улавливая звуки леса. На нём была привычная одежда, а за спиной виднелось снаряжение, которое Акали узнала почти сразу.
Кеннен.
Он остановился, его маленькая фигура казалась почти нелепой среди высокого дверного проёма и густого леса за спиной, но Акали знала лучше. За этим небольшим телом скрывалась сила, которой она научилась опасаться ещё в юности. Молния, скорость, точность и та самая невозможная способность появляться там, где его никто не ждал. Кеннен посмотрел внутрь дома, потом — прямо на неё. Акали не шевельнулась и он тоже. На несколько мгновений они просто смотрели друг на друга. Столько лет прошло с момента их последней встречи. Она вдруг вспомнила, как впервые увидела его. Тогда ей казалось невероятным, что такой маленький человек может быть наставником, она едва не рассмеялась. Потом он избил её на тренировке, точнее, она сама так это называла. Кеннен называл это уроком. Она вспомнила, как после очередного поражения сидела на земле, злая, покрытая пылью и ссадинами, и смотрела на него снизу вверх. Он тогда сказал совсем немного про то, чтото размер не определяет силу,  скорость важнее массы, а тот кто позволяет ярости управлять собой, уже проиграл.
Она не поняла.
Не тогда.
Теперь — понимала.

Кеннен медленно вошёл, его шаги были почти неслышными. Он посмотрел на комнату, на старую мебель. Внимательно осмотрел тренировочную стойку, на  полку и на маленькую деревянную фигурку, которая теперь стояла не на своём месте — его взгляд задержался на ней и Акали заметила. Он тоже помнил, конечно, помнил — он и был тем, кто тогда смеялся. Кеннен всегда запоминал слишком много. Он подошёл к столу и поставил небольшой свёрток. Акали посмотрела на него. Внутри, судя по запаху, были травы и что-то съедобное. Простая еда, ничего особенного, но от этого почему-то стало ещё тяжелее. Она поняла — нн не пришёл проверить, действительно ли она вернулась. Он знал, вероятно, давно знал, что она рано или поздно появится и всё это время следил за домом. Не навязываясь и не требуя, просто оставляя место для неё.
Кеннен поднял взгляд, в его глазах не было привычной строгости. Не было раздражения, не было даже удивления, только усталое спокойствие.

Акали вдруг почувствовала себя ребёнком. И от этого стало почти больно.

— Ты вернулась, — тихо сказал Кеннен. Всего три слова. Она могла бы ответить. Могла рассказать ему обо всём. О городах, о заданиях, о людях, о крови, о ночах. О том, как много раз хотела вернуться и о том, как много раз не могла, но все слова застряли внутри, поэтому она просто кивнула.
Кеннен не стал спрашивать больше, он лишь посмотрел на неё ещё несколько секунд, потом его взгляд принялся блуждать по дому. Задерживался на старых стенах и на вещах, которые пережили годы. И Акали вдруг поняла, почему здесь всё осталось почти так же. Кеннен не сохранял дом ради прошлого, а ради возможности будущего, чтобы однажды, когда Акали всё-таки вернётся, ей было куда прийти.
Она опустила взгляд, в груди стало  не уютно и  тесно. Слишком тесно для той холодной, осторожной женщины, которой она привыкла быть. Кеннен молча прошёл к окну и открыл ставни, после чего в комнату хлынул солнечный свет. Золотые лучи легли на деревянный пол, осветили пыль в воздухе. Коснулись старой тренировочной стойки, полки, кровати и лица самой Акали. Она долго стояла посреди комнаты, взгляд её блуждал за  окном. Снаружи шелестели листья. Сад был зелёным. Над крышей кружили птицы. Ветер проходил между деревьями так же, как много лет назад. Ничего не изменилось. И изменилось всё.

Кеннен снова посмотрел на неё и на этот раз Акали не отвела взгляда. Она вдруг поняла, что возвращение домой не обязательно означает возвращение к тому, кем ты был. Иногда дом нужен не для того, чтобы вернуть прошлое. Иногда он нужен для того, чтобы человек наконец получил место, где может стать кем-то новым. Кеннен ничего больше не сказал. И Акали была ему за это благодарна, ибо впервые за много лет ей не нужно было объяснять, почему она ушла.
Не нужно было оправдываться за то, кем стала.
Не нужно было рассказывать о мёртвых.
Не нужно было доказывать, что она всё ещё достойна называться частью этого места.
Она просто стояла здесь.
Дома, а за открытым окном Иония продолжала жить. Шумели деревья, пели птицы, текла вода. Где-то далеко смеялись дети, пока солнце поднималось всё выше. И впервые за очень долгое время Акали позволила себе поверить, что её жизнь ещё не закончилась. Возможно, всё самое трудное только начиналось, но теперь ей не обязательно было проходить через это одной.

mephisto pheles » мефисто фель
blue exorcist » синий экзорцист

Что за тараканы поселились в голове у Самаэля, лишь одному ему известно. Король времени, как он известен в родной Геенне, и как его величают в Ассии, интриган до мозга костей. Ассия — это его игровая площадка/шахматная доска/зона развлечения. То, что приносит огромное удовольствие и помогает в какой-то степени расслабиться, наблюдая за грандиозными представлениями. Мефисто — настоящий кукольник, безжалостный и сильный, но всё же оберегающий своих марионеток весьма специфичными способами, отличающимися  от нормальных среди общества. Ни одной душе не ведомы истинные планы плута и лжеца. За красивыми и сладкими речами скрывается притворство — приторное, словно мёд, а за действиями и решениями — обман. Самаэль далеко не глупец и простак, как его привыкла видеть публика — он едва ли может позволить себе совершить ход бездумно, но зачастую любит играть на опережение, когда становится достаточно скучно и хочется лицезреть увлекательное представление с последующим исходом. И здесь возникают существенные риски — риски человеческими жизнями, но для Самаэля это капля в море. И всё же, он не настолько зверь, поэтому в самый последний момент, несомненно, пришлёт помощь, если ситуация раньше времени не выйдет из-под контроля, как это было множество раз «до». У Самаэля всегда всё схвачено — никто, кроме него, не имеет права рушить карточный домик, который сам же возвёл в прекрасной Ассии. мефисто — мой краш. у него весьма интересная и одна из ярких историй среди прочих демонов геенны. он достаточно неоднозначный, но харизматичный персонаж с огромным сундуком тайн и секретов, который точно покоится не на морском дне. а ещё у него необычная синергия не только со студентами, но и с одной пылкой рыжей красоткой. да, эта заявка подразумевает под собой наличие сложных неоднозначных отношений. я готова играть прямо с порога всё, что душе угодно и помогать генерировать идеи для сюжета, как в рамках канона, так и за его пределами. от будущего игрока мне необходима любовь к своему персонажу и желание играть. мои посты варьируются от 6к и выше, стабильность поста хотя бы раз в месяц гарантирую, мог чаще, но зависит от загруженности в реале. мне не принципиально в каком формате и от какого лица писать посты, могу и подстроиться под соигрока. по интересующим вопросам пишите в гостевую или же в лс)

пост

Этот мир — необъятен и огромен, но даже в нём не существует того что было бы сравнимо с вечностью. Особенно время. Каждому отведён свой срок жизни — у кого-то невероятно короткий, а у кого-то необычайно длинный, что ошибочно начинаешь предполагать будто бы оно имеет хоть что-то общее с вечностью. К сожалению, подобное суждение неверно, и вряд ли кто-то придаст этому значение. И Розалин была одной из тех, чьё суждение о вечной жизни, ограниченное познаниями из всяких легенд, что воспевали странствующие барды, ничем не отличалось от большинства самых обычных жителей Мондштадта.
Розалин мечтала прожить нормальную, полную счастья и любви жизнь. Однако всему этому не суждено было сбыться.
И на руинах прежней жизни, вальсируя на осколках разбитых желаний, явилась миру Алая Ведьма.
Тепло и свет, что прежде излучался во взгляде нефритовых глаз, сменился на гнев и ненависть. Она так явственно ощущалась в моменты, когда Розалин — захлёбываясь в море ярости — уничтожала монстров, повинных в поломанной жизни. Без сожаления и жалости — люди боялись, и ни о каких попытках сблизиться с ними и речи быть не могло. Повернуть время вспять девушка не могла, да и не хотела. Вернись она к истокам, к жизни обычного человека, не смогла бы отомстить за смерть любимых и близких.
Розалин возвела вокруг себя огромную стену — не сама, но с помощью могущественной силы; подобно защитной клетке, закрывала от бед этого бренного мира.
Розалин была совершенно одна, продолжая купаться в море из всех ненавистных чувств.
Однако, сила имела обратную сторону медали, едва не ставшей гибелью Горящей Алой Ведьмы.
Находясь на смертном одре Розалин сожалела лишь о том, что за свою долгую жизнь ей не удалось окончательно избавиться от скверны, что и по сей день ступала по землям Тейвата.
Неужели всё было проделано зря? Неужели месть так и останется неосуществлённой?
И прежде чем навеки погаснуть её находит незнакомец. Она всё-таки была услышана теми, кого так сильно презирала и ненавидела? Или это случайное стечение обстоятельств?
Розалин — сейчас — ничем не отличается от птицы в золотой клетке. Воспоминания обрывисты, но она помнит о чём ей говорил незнакомец в маске. При любом упоминании об архонтах и богах Селестии ярость захлёстывала с головой, и разрастающейся пламя, что исходило от неё, доказательство искренности. Но только не в этот раз, ставший, в некотором роде, исключением.
Розалин помнит, что мужчина говорил и о своей ненависти к божествам. О том, что архонт, которому он подчиняется, желает свергнуть их, устранить божественный порядок, царствующий над Тейватом.
И это было первый раз, когда его слова заставили испытать что-то помимо ненависти, гнева и ярости — чувство смятения.
Алая Ведьма, с момента прибытия в регион, где царил холод и вечные снега, ни слова ни проронила. Ни тогда, когда её отвели в дом, внутри которого были особые условия, ни перед тем, как мужчина в маске покинул пределы новых апартаментов. Она отказывалась верить в сказанное мужчиной. Разве могут быть у Архонта причины восстать против Небесного Порядка? Розалин полагала, что он просто пустил пыль в глаза, как попытку использовать её в своих интересах. Сама того не замечая, он сумел посеять сомнения внутри, вынуждая искать ответы на вопросы.
Розалин точно могла сказать, что без веской причины ни за что не примкнёт к Архонту. Именно они были причиной разрушенной жизни и рождению Горящей Алой Ведьмы. Она их ненавидела, и в любой момент готова восстать, уничтожить, если хватить сил.
Внутри здания, как успела заметить Розалин, всё было пронизано холодом, окутано льдом. И он имел необычайные свойства, так как под воздействием собственной силы не таял. Девушка лишь предположила, что подобной силой обладает архонт Снежной, поэтому это было её рук дело. Но зачем им понадобилась она?
Стоило этому вопросу лишь возникнуть в голове, как дверь позади Розалин резко распахнулась. Она всем своим нутром ощущает невероятно мощную силу, которая, как ей самой кажется, может превзойти её собственную. Бушующее пламя вокруг ведьмы лишь разрастается. Будто бы сопротивляется противоположности, не желая быть заключённой.
Она не видит, но ощущает — столь близкое присутствие, желание прикоснуться. Розалин могла проявить капельку уважения, но не стала. Всё-таки она — Архонт. И даже проявление доброты не повод кидаться в объятия.
Она говорит первая. Розалин отчётливо слышит в сказанных ею словах неподдельную радость, интерес к силе.
— Царица... — это единственное, что невнятно промолвила Розалин, продолжающая сопротивляться лютым морозам. Алая ведьма так отчётливо слышит стук каблуков, когда крио Архонт в очередной раз совершает круг; кружится подобно ворону в небесах, готовый скинуться на свою жертву.
Лоэфальтер так старается внушить бесстрашие, упорство, невзирая на то, как кровь сочится из огненного тела.
Царица обращается к ней по имени — почти ласково, будто напевает его. Скорее всего, тот мужчина достаточно многое поведал о гостье, в том числе и имени. А потом она задаёт вопрос.
Вопрос на который Розалин не помнит ответа.
— Это было так давно... — она замолкает всего на несколько секунду. — Что Вам это даст? Даже если удастся получить ответ, вряд ли удастся создать ещё одного монстра вроде того, который предстал перед вами.
Розалин абсолютно уверена в своей правоте. Как и в том, что Царица вовсе не собирается создавать существ подобных Горящей Алой Ведьмы. Но Розалин далеко не глупа, чтобы раскрывать все карты.
Она существует ради одного — уничтожения богов.