...потому что, на самом деле, однажды просто устаешь.
Потому что слезы проходят, высыхают, иссыхают; потому что злость истончается, штормовым исступленным фронтом переломав половину тебя, оставляя обломки фрегата на гладко вылизанном песке; потому что вера заканчивается тоже; потому что мир, огромный, пестрый, растянутый во все стороны старый-престарый мир — продолжает крутиться, и потому что, на самом деле, ему никогда никакого дела до тебя нет.
И однажды ты просто — устаешь.
Встаешь по будильнику. Натягиваешь футболку с выцветшим звездным принтом. Аккуратно умываешь лицо. Здороваешься с мамой и даже вежливо обнимаешь ее перед школой; хотя вчера, позавчера, три месяца назад — готов был кричать и до хрипоты спорить. И когда брат спрашивает, все ли в порядке, просто...пожимаешь плечами.
Потому что проще молчать, чем говорить невпопад; потому что лучше посмеяться себе самому над «теми-этими Эта-Акваридами», чем пытаться объяснить кому-то сонм звездных дурацких шуток; потому что проще говорить с собой в голове, чем чувствовать себя не к месту и не ко времени; потому что лучше придумать, что ты не один несешься сквозь ветер и зелень окрайних улиц, разгоняя ролики на максимум, и что кто-то такой далекий и близкий, такой ты сам — наивный, молодой, умный, старый, злой — неважно, в общем-то, какой, держит твою теневую ладошку и кажется, будто ты не один.
Потому что однажды ты просто устаешь.
И потому что проще самому себе выдумать призрачную руку, чем ждать, что кто-то протянет ее тебе в беде.
А беды, они, знаете, они ведь не ходят в одиночку. Они вообще, беды эти, коварные гиены модерна, оборотни под маской доброты и тепла; они скрываются на свету, смеются, обнимают тебя бережно, теребят по волосам, вынуждают верить в чудо, во что-то светлое и хорошее, что эй, этот старый бродяга-мир еще недостаточно стар, чтобы забыть обо всех, ему еще есть чем удивить, вообще-то, и что если кажется, что все, ты прохудился, истончился, не справишься, ляжешь вот прямо здесь и закончишься, завершишься, как последняя звезда, сгоревшая под водой, то нет, слушай, вот же - свет, и вот же - руки; и тебя обязательно выдержат, протянут, и свет поможет, окутает, поддержит, и дорога никогда не будет страшной и во тьме, и....
Смешно, правда?
Вот и Эссек горько хмыкает, запрокидывая голову назад, до хруста разминая плечи и с силой растирая лицо.
Миру-бродяге все равно.
Мир-бродяга давно отложил свой посох, засучил рукава; мир-бродяга стал академиком, исследователем, политиком, ученым; открыл электричество, медицину открыл, в космос даже орков недавно отправил, чтобы - что?
Чтобы всегда, конечно же, находились те, кто будут презрительно кривить угол губ, отворачиваясь от анестезии дантиста и убеждая тебя, что это всего лишь заговор, пыль в глаза, наговор; чтобы всегда находились те, кто верил в религию и небылицы, сплетая ранне-исторические небылицы с последними исследованиями биологии, астрономии, медицины, чтобы...
Эссек устало выдыхает, плотнее накрывает уши большими наушниками и сильнее отталкивается; и когда он на скорости перепрыгивает на роликах лестницу, кажется, что он на самом деле летит.
Это бред, конечно.
Эссек не волшебник и летать не умеет.
Эссеку, в общем-то, уже не пять, и даже не девять, чтобы с открытым от изумления ртом дергать Верина за край куртки и в тысячный раз обсудить с ним все о левитации и как это так раньше в сказках получилась. Эссеку не шесть и не восемь, чтобы верить, что все болезни можно исцелить наложением рук. И, в общем то, Эссеку даже не десять, чтобы продолжать считать, что после смерти ничего не заканчивается и что на самом деле все это - загадка великого колеса, которую еще непременно можно разгадать.
Эссеку четырнадцать, и Эссек - ничего не хочет разгадывать; Эссек устал, устал, устал верить и надеяться. Эссек устал шептать исступленные просьбы в ночи, лишь бы папе стало легче; лишь бы болезнь мамы прошла.
Мама - светится почти; мама меняется, предвестия ее изменений Эссек ощущает еще задолго до того, как случайно находит и ее медицинские документы, по-дурацки спрятанные в старый звездный атлас (разумеется, он бы ему понадобился); мама - угасает.
И ничего не хочет с этим делать.
Для мамы это - данность, обещание нового пути, дорога к их ранее угаснувшему отцу.
Для Эссека...
Эссек хочет разнести к чертям их идиотскую секту, которую они все почему-то зовут течением; разбить реликвию; взять с нее пару проб, чтобы, конечно же, потом в лицо махать результатам анализа и почти кричать что ничего, ничего в этом бесполезном куске стекла больше нету; что все бред, и бред, и бред, и если есть лечение, его надо искать не в тенях и преданиях; его надо ловить за руку у врачей, искать и искать, и...
Верин ловит его тогда.
Пережидает шторм Телисской ярости, почти сметшей все в комнате под крышей; садится рядом, тихо, почти незаметно, бережно. Поправляет упавший ночник с имитацией танцующего огня.
Вздыхает.
- Так проще, - говорит. - Понимаешь?
Эссек, на деле, ни черта не понимает тогда; у Эссека злость, и дикость, и колкость во все стороны щетинится.
Верин только улыбается слегка.
Обнимает.
Эссек замолкает на третьем возмущенном слове.
- Я ненавижу их всех, - говорит.
И Верин отвечает:
- Я знаю.
- Я хочу вырвать под корень всю их ложь, - говорит.
И Верин только повторяется: "я знаю".
Эссек всхлипывает подстреленной птицей, сгребает пальцами футболку брата, судорожно вцепляясь в него и глухо воя в пахнущее травами тепло его плеча.
И Верин долго-долго держит его в ладонях, не позволяя упасть.
- Понимаешь, - говорит он однажды, - Людям надо во что-то то верить.
И Эссек отзывается недовольно:
- а ученые значит просто так доказали, что механизм веры одинаков?
Верин только смеется.
- Ты сам это сказал, не я. Людям...надо во что-то верить. И коль скоро механизмы одинаковы, как ты говоришь, какая разница, кто будет веровать во что: в колесо, дерево или науку.
Эссек недовольно сопит.
- Но это не исцеляет от болезней.
Верин улыбается почему-то очень прозрачно и щелкает Эссека по носу.
- Не исцеляет. Но придает сил жить.
Эссек с ним, наверное, не согласен. Но Верин смотрит вглубь, сквозь него, и выдает что-то, от чего у Эссека проскребает по позвоночнику.
- Не начинай эту войну, Эссек. Она того не стоит.
И Эссек - отчего-то судорожно вдыхает.
Закрывает прочитанный до конца трактат о нервных болезнях в преломлении концепции Люксона. Ставит на полку.
И больше никогда не приближается к нему.
Шторма проходят, и остовы кораблей, вспоровших обломками бухту внутреннего мира, постепенно обрастают травой, и птицы свивают в них гнезда; усталость ложится штилем.
Эссеку четырнадцать, и усталость ложится на его плечи пылью книжных морей и замкнутых информационных морей; Эссек молчит больше, чем разговаривает; Эссек в великолепной теории знает, как с нуля и на коленке собрать секту последователей имени чего угодно, Эссек может заткнуть за пояс иного академика в этом околонаучном споре, и Эссек - не верит в магию ни на йоту.
Потому что есть вещи, для которых нужна биология, физика и медицины. А не идиотские советы звезд и мысли, что за любым порогом может оказаться дорога в совсем иные миры.
...потому что дорога вообще начинается не с порога.
Дорога начинается с шутливой и редкой нынче перебранки с братом. Со смешка "я скорее в фейри поверю, чем в предсказания тетки Энди". С мусорного мешка и мусорного бака, и сбитой кем-то крышки. С возмущенного мяуканья и пронзительного кошачьего взгляда. С бодания об ногу. С растерянных шагов назад, потому что, ну, у них никогда не было животных, мама была категорически против, что-то про аллергию и место всего и вся на своих местах, и...
Все, что Эссек делает, это аккуратно касается пальцами кошачьего лба.
И, конечно же, получает когтями по пальцам.
Шипит, сам, как кот, ворчит, взмахивает рукой, щурится, обижается. Но на следующий день все равно возвращается. И совершенно, ни капли не специально оставляет несколько кусочков мяса поодаль.
И разумеется, у них не появляется совершенно никакого ритуала взаимного фырчания при встрече, они абсолютно игнорируют присутствие друг друга. И, естественно, кот не приходит неделю спустя спать у него на подоконнике, и Эссеку определенно кажется, что тени в ночи становятся длиннее и словно бы плывут.
Верин словно бы не замечает его.
Эссек знает, что брат его защищает и покрывает перед матерью - по своему - но отсутствие даже вопросов вызывает...ну ответные вопросы, как же нет.
- А если бы у нас завелся кот, - невзначай как-то спрашивает он, сидя на кухне и лениво перелистывая перечитанную вдоль и поперек дилогию Берроуза. - Как бы ты к этому отнесся?
- Залюбил бы до невозможности, - хмыкает, не раздумывая, Верин. - Я, конечно, больше по собакам, но это ж коты, как мимо них пройти-то.
Эссек озадаченно моргает.
- А если он у нас уже завелся?
Верин выгибает бровь.
- Поверь мне, - говорит, - я бы знал. И мама бы сразу знала, сам помнишь, аллергия.
Верин мажет взглядом по открытому настежь окну.
- Нет у нас котов на участке.
Кот-приблудыш выразительно зевает с подоконника, демонстративно вылизывая лапу.
Эссек сжимает переплет книги крепче.
Верин хмыкает, подхватывает куртку, треплет брата по волосам, получая в ответ истинное шипение манула, и с хохотом убегает по делам.
Эссек морщится и ворчит. Ловит кошачий взгляд.
В целом, ситуация отдает бредом.
Кот есть, но кота как бы нет.
- Шредингер ты какой-то, - выдает Эссек, тыкая пальцем в лоб.
Кот фыркает, широко зевает и порывается цапнуть Эссека за палец. Эссек укоризненно смотрит в ответ. Кот резко захлопывает пасть, словно бы резко передумывать совершать какое угодно покушение.
Но за полторы дурацкие недели он не менее по-дурацки к нему привыкает.
Поэтому когда тот к глубокому вечеру не возвращается на привычный подоконник, Эссек...совершенно точно не надевает почти родные ролики и не отправляется его искать.
Он, на самом деле, сам не знает, что приводит его сюда: к очагу застарелой боли, слухов, сплетен; к объекту на периферии его сознания; к фамилии пересечений библиотечных карточек и косвенных сравнений; к - остову сгоревшего дома, так похожему и непохожему на остовы его собственных уничтоженных кораблей.
И - остановиться бы у порога, на границе, на грани, удержаться бы, не лезть в чужое, не трогать, не ворошить, но - кажется, что кошачий хвост мелькает впереди, и Эссек осторожно ставит ролики на тормоз и - шагает внутрь, прикрывая голову рукой.
...дорога разворачивается за порогом, и никогда не знаешь, какой она примет лик, чьей усмешкой, горем и оружием встретит тебя; Эссек не думает о дороге и плывущих тенях, когда почти в упор сталкивается с тифлингом из параллельного класса.
Эссек не думает, отшатывается назад, спотыкается о что-то, тормоз подводит, он неудачно заваливается назад, больно ударяясь локтем и поясницей; наушники спадают на пол, в голове немного звенит.
Он, на самом деле, даже не успевает найти слов, как его, совершенно, разумеется, абсолютно не добивая и не выбивая остатки воздуха из легких, пригвождает к полу, вспрыгнув на живот, тот самый кот-приблудышь.
- Ты! - тихо и возмущенно шипит Эссек.
- Мяу, - совершенно спокойно и по-деловитому отвечает ему Шредингер.
Нечего, мол, было меня пальцами тыкать, двуногий.
Эссек захлебывается от немого возмущения.
Кот вспрыгивает и медленно подходит к Калебу, которого Эссек раньше не заметил.
Толкает лбом в бедро.
Мурчит.
Эссек чувствует себя в каком-то театре абсурда.
И не замечает, как усталость нескольких лет несмело отступает; в замкнутых водах внутреннего моря робко поднимается ветер.
тетрис
