Тренировки гриффиндорской команды на последнем году обучения Мародеров в школе были изматывающими и беспрецедентно частыми. Тому существовало несколько причин. Первой, и, пожалуй, главной из них, был выпускной курс капитана команды и по совместительству одного из лучших друзей Сириуса. Джеймс, как, собственно, и Блэк, считал, что в этом году они – кровь из носа – обязаны получить кубок школы и увековечить свои имена в зале наград Хогвартса. Второй из причин, была слизеринская команда, у которой, подобно козырю в рукаве, ловцом был младший брат Бродяги, обучающийся полетному мастерству в академии полетов. Регулус ловил снитч быстрее, чем ловец гриффиндорской команды успевал его заметить, и делал это так ловко, будто сам управлял воздушными потоками. Сириус, конечно, был в курсе стихии брата, но считал, что мастерство должно быть выше любых предрасположенностей, а потому «Еженедельник ловца», выписываемый Сохатым, изучался всей командой от корки до корки с отработкой тактических схем на поле.

В расписании стадиона на октябрь уже в самом начале учебного года, 29 число, пришедшееся на дождливый, пасмурный и холодный субботний день, было зарезервировано для гриффиндорской команды, однако для большинства игроков львиного факультета тренировка была отменена. На поле вышли лишь капитан и один из загонщиков, чтобы на практике обсудить тактики и позиции игроков, а также прийти к общему мнению в спорных моментах, о которых парни могли разглагольствовать на повышенных тонах на досуге часами. Сириус руководил командой наравне с Джеймсом – его мнение учитывалось, пусть, он и не был капитаном команды официально. Так или иначе, на протяжении всего утра семикурсники сменяли друг друга в разных позициях, демонстрируя наглядно свои мнения по поводу различных тактик, рассматриваемых в теории накануне.

Все бы ничего, если бы не ужасная погода. Стоило взлететь выше высоты трибун, окружавших стадион, и бешеные порывы ветра норовили отнести метлу на тридцать с лишним футов в сторону, как минимум. А накрапывающий утром дождь перерос в настоящий ливень, сжирая в недрах влажных капель весь возможный обзор. Древко метлы, правильно и заботливо отполированное воском, под воздействием внешних факторов становилось скользким, а сама метла, ввиду намокших прутьев, вела себя порой неуправляемо. Впрочем, ни один из вышеперечисленных факторов ничуть не умерил пыл двух семикурсников, как и их желание доказать друг другу свою правоту. Стоит отметить, что погода не отпугнула и зрителей, то и дело появлявшихся на трибунах. Здесь ожидаемо виднелись лица представителей только одного – ало-золотого – факультета, но не только игроки гриффиндорской команды посетили трибуны этим ненастным днем. Гриффиндорцы, укрывшись от дождя под зонтами и чарами, с удовольствием глазели на разборки лучших друзей в воздухе: кто-то пришел сюда пообедать, кто-то умудрялся делать домашние задания, а кто-то просто отдыхал, лицезрея драму в двух лицах.

Сириусу не было дела до наблюдателей. Он их не то, что не слышал, но даже и не видел, ввиду увлеченности своим занятием и погодных условий. Не жалея сил, он раз за разом испытывал себя на прочность, не боясь ни ветра, ни влаги, застилавшей любую защитную амуницию. Водоотталкивающие чары не помогали и довольно скоро шатен перестал их обновлять, сорвав с лица и защитные очки, отправив последние в свободный полет за ненадобностью. Поттер, срывая горло, что-то вещал, зависнув в воздухе и размахивая руками, в то время как Сириус, следуя его указаниям, пытался воплотить их задумки в реальность.

Очередной порыв бешеного ветра в шотландских скалах подбросил метлу Блэка вверх, а руки гриффиндорца, даже несмотря на перчатки, предательски соскользнули по скользкому древку. Пальцы попытались уцепиться за стяжку и мокрые прутья, но характерный артефакт лишь взбрыкнул и заискрился, окончательно сбрасывая загонщика гриффиндора в туманную бездну под ним. Будь на трибунах преподаватели, как, например, во время матчей, и такое падение не представляло бы особой опасности. Кто-то бы точно успел среагировать и замедлить несчастный случай, дабы незадачливый студент получил минимальные увечья, а не смертельный удар оземь. Однако профессоров в субботний, дождливый день на трибунах не наблюдалось, лишь несколько учеников повскакивали со своих мест, заметив, что произошло, да капитан гриффиндорской команды бросился другу наперерез.

Ориентирование в пространстве в состоянии свободного падения оказалось делом практически невозможным. Лишь два удара сердца минуло с момента потери метлы до резкого рывка в сторону. Сириус этого не понял, но Сохатый успел перехватить члена своей команды, и было бы хорошо, если бы парень смог удержать тело ростом и весом поболее, чем у него самого. Благие намерения не всегда ведут к успеху: так случилось и в этот раз. Блэк вновь устремился к земле, но - слава Мерлину - не с прежним ускорением, но встреча с поверхностью была ощутимой.

Парень скорее услышал, чем почувствовал жуткий хруст. Мир прекратил вращаться, застыв во взгляде свинцово-серым небом, застилающим все вокруг влагой. На поле сбегались люди, а Блэк чувствовал привкус крови во рту. С очередным ударом сердца – ему показалось это был третий – все заволокло красным, а после черным. И он отключился.

— Ты просто шикарна!

  Щеки девушки вспыхнули от смущения, окрашиваясь в нежный румянец, который словно светился изнутри. Она и не сомневалась в своем таланте, но похвала, подобно свежему глотку воздуха в жаркий день, была очень приятной. Кассия осмотрела коридор на предмет непрошенных гостей, чтобы скрыть свою неловкость. Ее взгляд чуть прищурился, словно она старалась скрыть краснеющие щёки, и она осторожно оглянулась по сторонам: широкие тени, мертвая тишина и лишь редкий слабый свет ламп, который мягко рассеивался по стенам, создавая иллюзию уединения и спокойствия. Внутри она чувствовала прилив нервного возбуждения, но и желание удержать эту волну, чтобы не выдавать своих переживаний.

  — Никогда не видел, чтобы отработок удалось избежать так легко. Я все понять не мог в чем прикол быть старостой, а оно вот как!

  — Но не думай, что такое повторится, — сказала Моралес, когда они подходили к лестнице, ее голос был твердым, но с нотками мягкой заботы. — Сегодня я не могла позволить, чтобы ты подвергся наказанию: отчасти это моя вина, что ты оказался в коридоре в столь позднее время, — рейвенкловка не спешила принимать на себя всю ответственность, она прекрасно понимала, что Сириус действовал по собственной воле, и что не было никаких гарантий, что он сейчас бы мирно спал в своей постели, встретив ее в коридоре после ужина. - Я очень строгая староста, и слежу за тем, чтобы даже мои друзья следовали правилам. Поблажек от меня не жди, — тон девушки был серьезен, однако некоторые интонации подсказывали, что та шутит. Конечно же, она никогда не доложила бы на друзей преподавателям, не соверши те нарушения, которые подвергли бы кого-то опасности.

  Взбежав по винтовой лестнице вместе с гриффиндорцем, брюнетка всё ещё чувствовала эйфорию от недавнего удачного обмана Флитвика и от событий этого вечера. Ее сердце билось чуть быстрее, глаза искрились от возбуждения и легкого триумфа. В привычном жесте она потянулась к бронзовому молоточку в форме головы орла, ощущая холод металла под ладонью. Но вдруг её взгляд остановился на заинтересованном взгляде Блэка.

  Сириус внимательно следил за её движениями, в его глазах таилась неприкрытая искра любопытства. Она сразу поняла, что он знает о том, что их способы открытия двери гостиной факультета отличаются от стандартных. Внутренне она улыбнулась — сейчас он хотел попробовать, какого это, — получить шанс разгадать пароль своими силами. Волнение ощущалось в его позе, и будто бы напряженность в воздухе стала еще ощутимее.

  Вопрос всегда был разный — чаще на проверку логического мышления, но бывали и загадки на эрудицию. Иногда первокурсники долго стояли у двери, пока их не пропустит кто-нибудь из однокурсников и старшекурсников, но, становясь старше, они уже не могли позволить себе такой роскоши, и старались думать самостоятельно. Кассиопея не припоминала ситуаций, в которых ей бы пришлось дожидаться другого рейвенкловца, но она помнила, как утешала Али, что если с той это случится, ей не придется спать в коридоре.

  — Конечно, — улыбаясь, она опустила руку и указала ладонью на молоточек, а сама отошла на шаг назад, чтобы не мешать. Когда орел приоткрыл глаза, Кассия прочла удивление на лице однокурсника, словно он не ожидал, что привратник будет на него реагировать. Когда же тот озвучил загадку, Сириус, похоже, и вовсе растерялся, не зная ответ. Однако, ответ был не так уж и сложен, если вспомнить страницу из учебника по уходу за магическими существами.

  Но разум Кассии, который вот уже больше суток находился в раздрае и без здорового сна, почему-то подсказывал ей соловья, а вторая строчка уж тем более напоминала ей о банши.

  — Но это же не может быть банши, бессмыслица получается, — обращалась Моралес к бронзовому орлу. Впрочем тот не подтвердил и не опроверг ее догадки. Его дело — задать вопрос и пропустить студента с правильным ответом. В его функции не входило помогать студенту прийти к ответу, он должен был сделать это сам. — И соловей со смертью никак не связан... — задумчиво пробубнила она уже себе под нос.

  — А? — тут же погрузившись в раздумья, девушка совсем забыла о существовании друга. Тот предлагал ей переночевать в гостиной Гриффиндора, если она не знает ответа. Кассия подняла на него удивленный взгляд, а когда она осознала предложение, он нахмурился: — Не думаю, что это удачное предложение, Сириус, тем более в данный момент. Но спасибо за заботу, — она поспешила вставить последнюю фразу, чтобы отказ не показался грубым. Но на него были причины. Она опасалась того, с кем может столкнуться в гостиной, пока не готовая к этому.

  Перед взором Кассии предстали глаза Джеймса Поттера, те самые, что она так старательно пыталась забыть. Его глаза, которые были так близко, и эти его дурацкие очки. Она мысленно перенеслась в прошлое, примерно год назад или чуть больше. Они с Джеймсом стояли у портрета Полной дамы и озирались по сторонам, коридор был пуст. Тогда парень взял ее за руку, невольно заставляя отступить к стене и прижаться к ней спиной. Он сделал шаг навстречу, сокращая расстояние между ними. Кассия смотрела снизу вверх, чувствуя, как электризуется воздух между ними. Время вокруг будто замедлилось, а стуки сердца становились громче. Под действием какой-то неведомой силы притяжения, Кассия подалась вперед, навстречу гриффиндорцу, прикрывая глаза, и через мгновение он уже накрыл ее губы своими. Это был их первый поцелуй, это был их первый в жизни поцелуй. Он получился неумелым, но очень искренним, полным обещания, полным откровения. В этот момент им не нужны были слова, чтобы рассказать о чувствах, которые их переполняли.

  Но он получился недолгим. На плечо Джеймсу с глухим звуком удара приземлилась рука рука друга, и рука Поттера, сжимавшая руку девушки дрогнула, тот отстранился. И Кассия увидела Сириуса. Тот сначала пошутил о том, что Джеймс снова забыл пароль, а только потом увидел Кассию, изображая извиняющуюся гримасу и тактично отходя в сторону.

  Та Кассия, из воспоминания, смутившись, поспешила скрыться за поворотом, где, остановившись и вся краснея, проигрывала в памяти каждый момент поцелуя на своих губах. А во взгляде той Кассии, которой ещё предстояло дать ответ на загадку словно продублировался образ друга из воспоминания и того, что сейчас стоял перед ней, и, возможно, пытался  помочь ей подобраться к ответу, только она не услышала, погрузившись в воспоминания. Девушка заметила, что по ее щеке скатилась слеза, и поспешила ее смахнуть, мгновенно собираясь.

  — Так, мы имеем: терновник, дождь и смерть, — деловито произнесла она, подставляя согнутый указательный палец к губам и задумчиво морща лоб. В ее взгляде читалась глубокая сосредоточенность, а мягкое мерцание глаз отражало тонкую игру мыслей. Она остановилась на мгновение, словно вглядываясь в невидимый поток образов внутри своей памяти, и, переводя взгляд с Сириуса на дверь и в никуда, будто заглядывала в чертоги своего разума, ища там скрытый смысл или забытую тайну.

  — Прячется в терновнике... Поет... Точно птица, — продолжала она, чуть пригибая голову, будто прислушиваясь к невидимым звукам, к голосам из прошлого или подсказкам судьбы, передаваемым через ассоциации. Ее голос звучал тихо, напряженно, с оттенком уверенности и загадочности, а пальцы рассеянно касались поверхности магических символов, словно они могли помочь разгадать загадку.

  — Это Авгурей, — без тени сомнения, произносит девушка, обращаясь к молоточку на двери. Ее голос стал тверже, в нем слышалась приятная уверенность, словно она уже видит скрытый ключ, ожидающий быть найденным. Взгляд ее был наполнен спокойной решимостью, а дыхание ровным и душевным, как у стратегa перед решающим ходом.

  — Совершенно верно, юная леди, — отвечает тот, открывая дверь. Его голос прозвучал в ответ с легкой ноткой одобрения и уважения, — вы отлично справились.

  — А ты во мне сомневался, — с удовлетворенной улыбкой девушка посмотрела на Блэка и подошла ближе. — Еще раз спасибо. Спасибо за вечер, за то, что был рядом, и не оставил голодать, — она со всей искренностью и теплотой обняла юношу, обвив руками его шею и невольно заставляя наклониться чуть ниже. — Зови ещё на такие прогулки, было весело, — на ее губах была теплая улыбка, Кассия отстранилась и шагнула за порог. Застыв в дверях, она обернулась и произнесла на прощание: — Доброй ночи, Сириус. Я не могу  пригласить тебя к нам в гостиную, но надеюсь, что ты доберешься до своей постели без происшествий.

Июньская дневная жара нависла над землей тяжелым, душным покрывалом, под которым даже в тени воздух колыхался, словно дым над раскалёнными, еще не остывшими углями. И этот воздух, лишенный прохлады, без остановки въедался в носовые пазухи, оседая в них густым, медовым запахом хвои и переспелой дикой земляники, спрятанной под листвой на обочине дороги. Это была та сама тихая, знойная духота, в объятиях которой даже птицы умолкают, прячась в своих гнездах, а лес замирает, с нетерпением ожидая приторно-мятной вечерней прохлады.

Одинокий мужчина, путник, шёл длинными, размеренными шагами по пустой дороге, затерянной среди ершистых холмов. Пыль под его ногами будто замерла, забыв о тревогах, и прилипла, следуя гравитации, к земле, не решаясь собираться клубами под марш его легкой, невесомой походки. Десять дней в пути пешком – не срок. Для ног Фенрира, закалённых годами скитаний, это была простая, обыденная прогулка. Стаю он оставил в глубине Килдерского леса, недалеко от границы с Шотландией – достаточно отдаленно, чтобы не привлекать лишнего внимания, но и достаточно близко к цивилизации, чтобы понимать общее настроении в стране. Стая знала, что вожак ушёл по важному делу и лишних вопросов никто не задавал – Грейбек хорошо воспитал свое племя.

Со стороны Сивый мог сойти за обычного бродягу или охотника, затерявшегося в шотландских землях. Тяжёлая куртка осталась в лагере; сейчас на мужчине была лишь поношенная серая рубаха в клетку с закатанными до локтей рукавами, обнажавшая жилистые предплечья, покрытые сеткой старых шрамов и свежих царапин, штаны из грубой ткани с выцветшими, потертыми коленями и крепкие походные ботинки, видавшие виды. Если не смотреть в глаза - зеленовато-желтые в свете полуденного солнца - так и не скажешь, что угодил в поле зрение одного из известнейших, справедливых и требовательных оборотней своего века. Того, кто стоял на шаг выше любого из людей; проповедуя великую веру в эволюционное превосходство своего вида над никчёмными кусками человеческого мяса, не знающими ни вкуса настоящей свободы, ни мягкости пористой земли под ногами, ни сладкого стука обезумевшего, лакомого сердца, запертого в костяной клетке.

Хогсмид встретил Фенрира так, как встречает любая деревня, возомнившая себя безопасной: настороженным, но слепым спокойствием. Мужчина не стал заходить в «Три метлы» или «Кабанью голову» в первый же день – там было слишком много лиц, слишком много вопросов, слишком много запахов, которые приходится запоминать и фильтровать. Вместо этого он с привычной осторожностью умыкнул с рыночного прилавка в глубине поселения круг ржаного хлеба и обосновался на окраине, под старой кривой сосной, окружённой лиственницами. С этой точки отлично просматривалась и дорога, ведущая из Хогсмида в Хогвартс, и тропа, уходящая в сторону железнодорожной станции. Сивый ждал и слушал. Нюхал воздух.

Два дня ушло на то, чтобы убедиться: Римус Люпин всё ещё здесь. Но Фенрир не торопился. Он видел спину волчонка, затерянную в толпе студентов, слышал его голос, разбавленный смехом друзей, чуял запах, замаскированный под человека. Тот самый запах, с той самой ночи, когда ворвался в дом Лайелла, оставив на детском плече неизлечимую метку. Вожак не смог забрать ребенка с собой в то полнолуние, и помнил об этом каждую секунду своей жизни – о собственном страхе, вынувшим его тогда отступить. Шестнадцать лет прошло, а этот запах не забылся – он просто ждал своего часа, маринуясь в памяти. Годы, проведённые в волшебной школе, куда Фенрир в свое время так и не попал, неизбежно изменили Римуса, смягчили, притупили его волка, привили ему стыд и страх за самого себя перед теми, кто был его в десятки раз слабее – Грейбек знал, он чувствовал это на расстоянии. И пришел сюда, в этот оплот детской невинности и хрупкости, чтобы что-то с этим сделать. Однако, Сивый не спешил. Торопливость тогда, когда стоило запастись терпением и подумать – плохая идея; это признак голода, а голод затуманивает разум. Оборотень не был голоден. Ни в прямом, ни в переносном смысле. Он пришёл не за мясом. Он пришёл за сыном.

На третий день нахождения в Хогсмиде, за пару суток до конца июня, когда солнце было в послеобеденном зените, окрашивая каменные стены и крыши домов в густой золотисто-янтарный цвет, Грейбек увидел Люпина снова. В этот раз одного. И понял – пора. Римус только-только вышел из дверей «Сладкого королевства», комкая в руке худой пакетик со сладостями и, сутуля плечи, словно пытаясь занять в этом мире как можно меньше места, направился в сторону замка. Фенрир не спеша поднялся из своего укрытия. Кости на мгновение привычно хрустнули, расправляясь после долгого сидения в одной позе. Он не бежал, не крался – просто двинулся наперерез, беззвучно, длинным плавным шагом, столь для него привычным.

Фенрир выбрал место у поворота тропы, там, где в редком пролеске три старые ивы склонили свои ветви к сухой земле, ограничивая видимость со стороны деревни. Здесь, в тени, жара немного отступила, насыщенная запахом леса, а в ушах тихой песней шелестела податливая листва. Мужчина встал под одну из ив, прислонившись плечом к шершавому стволу, сложил на груди руки и принялся ждать, цепким, холодным взглядом выхватывая между ивовых «волос» фигуру приближающегося мальчишки.

Когда Люпин, буравя тропу под ногами задумчивым взглядом, поравнялся с  укрытием оборотня, Грейбек шагнул вперёд, бесшумно преграждая ему дорогу. Не резко, без выпада. Просто оказался там, где секунду назад была лишь пустота и дрожащий от зноя воздух.

- Тише, Римус, - имя парня легло на язык, как старая рана, которая никогда толком не заживала. Голос у Фенрира был низким, спокойным, без тени агрессии или злости. Такой, каким он разговаривал со своими волчатами в лагере, ставшими его детьми по крови. – Не дергайся.

Оборотень смотрел на школьника сверху вниз, изучающе. Вблизи Люпин оказался ещё более… человеком. Уставшие глаза, помятый вид, сутулые плечи. Свой или чужой? Свой, но носит чужую шкуру. Волк внутри спит, свёрнутый калачиком в клетке из ненужных, навязанных правил. Жалкое зрелище, требующее поспешных корректировок.

- Вырос, - произнёс Грейбек без тени улыбки, просто констатируя факт. – А я уж думал, ты так и останешься в моей памяти мелким, испуганным гномом. – Краем глаза вожак заметил, как побелели костяшки пальце парня, как напряглась челюсть, демонстрируя яростный танец желваков на худом мальчишеском лице. Страх, конечно, хорошая и привычная приправа к разговору, но Сивый пришёл не за страхом. Страх – это лишь инструмент, сегодня – ему нужно было понимание и принятие со стороны того, кто был ему названным сыном. – Палочку доставать не советую, - тон голоса Фенрира не изменился. Спокойный, размеренный. Лишь тонкая нотка угрозы мелькнула на периферии, призрачной полуулыбкой растекаясь по пересохшим, спрятанным за щетиной, губам. – Я здесь не для того, что драться. Я хочу поговорить. Прогуляемся? – кивнул на обочину дороги, где по обе стороны тянулись негустые, но уютные лесные дебри.

Амикус сам не понял, как оказался у окна. Раз, и костяшки прошивает резкой болью, два, и он уже упирается здоровой ладонью в подоконник, чувствуя, как нагретое за день дерево обжигает кожу, три, и дыхание сбилось, а грудь заходила ходуном, будто бы раскаленное, плотное марево, которое кто-то глупый - наверное, старик из Перу, - назвал воздухом, оказалось непригодным для дыхания одного конкретного волшебника. Он смотрел в одну точку – туда, где лениво колыхались верхушки вековых деревьев, посаженных задолго до рождения близнецов. Правая рука безвольно свисала вдоль тела, и кровь, густая, темная в ярком солнечном свете, медленно стекала по пальцам, собираясь в ложбинках между сухожилиями и срываясь вниз редкими, тяжелыми каплями. Капли эти падали на пол медленно, но неумолимо, как готовый остановиться метроном, все еще отсчитывающий такты, оставшиеся до момента, когда придется обернуться и посмотреть сестре в глаза.

Сад за окном жил своей жизнью, той, что царила здесь каждое лето. В кронах старых вяза и платана возились птицы, оглашая округу ленивым, сонным щебетом; где-то далеко, у пруда, громко стрекотали цикады; ветер, горячий и ленивый, едва шевелил тяжелые, налитые августовской зеленью листья, и те отвечали ему сухим, шуршащим шепотом, от которого веяло таким покоем, такой безмятежностью, что это казалось самым настоящим издевательством. Потому что внутри, в груди у Амикуса, не было ни покоя, ни безмятежности. Там клокотала ярость, не способная найти ни выхода, ни цели. Выплеснуться было не на кого. Дома не было тупых ублюдков, которыми кишела школа, вывести которых из себя не стоило ровным счетом ничего. А Лекто мало подходила на объект для злости. Провоцировать же на агрессию мать или домовиков было бесполезно – те обладали твердолобостью похлеще дракона Грегори, дремавшем в рокарии на протяжении веков.

Кэрроу пытался взять себя в руки. Пытался дышать размеренно, но воздух застревал в горле комом. Перед глазами все еще стояли страницы дневника сестры – пожелтевшие и неровные, отражающие его, Амикуса, слабость. В глазах Алекто брат не был сильным. Его слова не являлись авторитетом. Он не был даже тем, с кем стоило делиться переживаниями. Был каким-то жалким и никчемным, кого можно пожалеть, когда ему плохо, но не обратиться за помощью. С кем хорошо только когда все хорошо, а когда плохо – есть блядский дневник, с которым можно поделиться абсолютно всем. Эта мысль, пусть и не была до конца объективной, жгла изнутри раскаленным железом. Мик сжал ладонь, упирающуюся в подоконник, в кулак, вдавив тот в дерево до боли. Так было проще не сорваться и не запачкать обшивку стен в комнате Алекто кровью дважды.

За спиной послышались шаги той, что молчала целый дракклов год. В присутствии сестры Амикус напрягся, не оборачиваясь. Он не был готов к диалогу, не был готов к обвинениям, не был готов ни к чему, что обязано было произойти, что он спровоцировал сам: мог же закрыть книжонку, кинуть ее на кровать и уйти из комнаты; мог же позволить себе остыть, обдумать все, а вечером уже говорить. Но нет. Нужно было ворваться к Лекто в ванну, испортить день и ей, и себе. И из-за чего? Из-за Ноа, который был рядом все это лето, всю весну, зиму и осень, прямо тут, на страницах ебаного дневника. Мик по-прежнему стоял у окна, глядя в сад, и лишь желваки, заходившие на углах челюсти, выдавали бурю, что бушевала внутри. Алекто сотрясла воздух комнаты вопросами, которых Амикус и ожидал: к кому ей было идти и какого… он полез. Действительно, - Кэрроу хмыкнул в ответ своим мыслям, - я же мог узнать все как-то иначе. Конечно! И как я раньше не догадался?

Просьба посмотреть на сестру заставила парня оттолкнуться от подоконника, но не для того, чтобы повернуться к ней. Амикус принялся мерить комнату шагами, как делал всегда, когда эмоции перехлестывали через край и требовали хоть какого-то выхода. Шаги его были широкими, рваными, дыхание шумным, а рука, разбитая и кровоточащая, то и дело взлетала в воздух в резком, брезгливом жесте: он стряхивал с пальцев кровь и капли ее разлетались по вещам, полу и стенам, будто он метил само пространство вокруг своей болью, не в силах удержать ее внутри. Он был в бешенстве, каждый раз ощущая новую горячую волну в центре солнечного сплетения, когда взгляд невольно мазал по девице, закутанной в полотенце, для которой он оказался недостойным откровений и что была центром его мира. Было тошно. Физически. Хотелось хлопнуть дверью и ничего не слушать, забыть про все напрочь, но с Лекто Амикус не мог так поступить.

Сестра продолжала говорить что-то про изуродованные страницы, про то, что он оказался прав, а Амикус слушал ее, но будто бы услышать не мог. Слова доходили до него с задержкой, с искажением, как звук, преодолевший толщу воды. Кэрроу требовались несколько долгих секунд, чтобы смысл сказанного мог пробиться сквозь пелену ярости, застилавшую разум. Он остановился и долго выдохнул лишь тогда, когда ладонь Лекто коснулась его плеча. Прикосновение было практически невесомым, нежным, но кожа под тонкой тканью вспыхнула, а мышцы закаменели. Он не дернул плечом, хотя желание отстраниться присутствовало, а просто развернулся, встречаясь с девчонкой взглядом и вскидывая подбородок повыше, будто бы в том жесте была хоть какая-то нужда. Грустные серо-зеленые глаза напротив ощущались как предвестие катастрофы. Листая дневник, Амикус не придал особого значения старательно обезображенным страницам, списав все на девчачью эмоциональность, на дурацкую привычку драматизировать то, что драматизации не стоило. Но сейчас, услышав, что он был прав, и глядя в глаза сестры, будто бы мог прочитать в них все ответы, Амикус уже не был так уверен в собственных выводах.

- К кому идти? – Он вскинул брови, когда она попросила ответа, и убрал ее руку. – Дело не в том, к кому идти, а в том, что ты не пришла. Ты молчала год, Лекто. Если бы я все знал, я бы решил эту «проблему», - он обозначил пальцами кавычки, - раньше, чем тебе пришлось бы искать утешения. Но ты решила, что я…

Амикус не стал договаривать, вновь сжав зубы. Он все еще злился на нее, но все, что он мог бы сказать по поводу своего неведения о том, что с ней происходит, прозвучало бы как детская обида. Он снова был бы в позиции того, кого надо утешать. В позиции того, кем сестра видела его на протяжении всей жизни. Не умеющим справляться с собственными эмоциями и проблемами мальчиком. И правда, что с него взять. Не идти же к этому сосунку за помощью. Лучше терпеть полгода домогательства.

И, все же, он что-то упустил. Это чувство не позволяло Кэрроу всласть упиться в должной мере собственной никчемностью и злостью. Дело было в тех повидавших жизнь страницах. И в признании Алекто того, что брат был прав. Она так не поступала. Никогда. Могла согласиться молча, но не выделяла правоту близнеца по всеуслышание даже тогда, когда они были вдвоем. Он мог быть самым лучшим, самым любимым, красивым, храбрым, любым, но не правым. Мик не понимал в чем именно его правда. Он смотрел на сестру и чувствовал себя слепым дураком, что тыкается во все углы, но никак не может найти то, что лежит прямо под носом, на самом видном месте. И от этого мерзкого ощущения ярость, клокотавшая внутри, медленно, неохотно уступала место чему-то, что конкретно маячило за изуродованными листами.

— В чем я был прав, Лекто? - Спросил парень после недолгой паузы с интонацией тихого недоумения, за которым, как тень, следовал страх. Тот страх, что вызывал чувство дежавю. Животный ужас, что парень испытал лишь однажды, когда Алекто тем февральским вечером покачнулась над перилами и зеленая лента соскользнула в темноту лестничного пролета. Почему этот страх проснулся и сжал горло в тиски именно сейчас Кэрроу так и не понял. — Что, черт возьми, произошло?

Амикус не спросил напрямую: «Что он с тобой сделал?», потому что произнести это вслух означало бы признать саму возможность, что ебаный Ноа мог что-то сделать с его сестрой прямо у Мика под носом. Не спросил, потому что ответ на этот вопрос мог разрушить абсолютно все: и самого Амикуса, и тот образ мира, где он был защитником, стеной, скалой, о которую разбивались любые опасности. В мире близнецов Кэрроу ни с одним из них не могло произойти ничего по-настоящему страшного, потому что они всегда были рядом. Так и должно было оставаться впредь.