boris felixovich » борис феликсович
central russia's vampires » вампиры средней полосы

Борис Феликсович — фигура, бесспорно, занятная. Чаще всего поразительно спокойный и любезный. Редко когда показывает, что потерял самообладание. Голос мягкий, слова тоже мягкие, все вампиров молодых на уральской ферме он зовёт малышами. Даже не детьми, детишками — малышами. Но в его спокойном голосе всегда было что-то настораживающее. Что-то фальшивое, как маленькая нота, которую сложно заметить, если слух не идеальный. И которую сложно объяснить, если ты слышишь, а другой нет. Его вежливый тон разгоняет мурашек по спине, если вы обладаете тонкой интуицией. Я не знаю, на самом деле не знаю, зачем тебе нужно так упорно преследовать меня. С одной стороны да, я может и понимаю, что мой побег тебя оскорбил, но с другой — насколько же у тебя хрупкое эго (уж извини), если ты НАСТОЛЬКО оскорбился? Ведь в остальном у тебя столько последователей, к тебе прислушивается даже Госпожа. Но из-за одной меня ты так завелся. Но я никогда не сдамся тебе без боя, Борис. И я больше не испуганная вечно маленькая девочка. Не забывай, что у меня тоже есть клыки. И теперь я не одна. У нас дружелюбный каст, готовый обсуждать разное, главное уметь идти на контакт. Мы надеемся на взаимное уважение с: Важные сюжетные моменты: у нас тут неожиданный кроссовер с Историей России и существует ещё и Московская община помимо уральской, и во главе нее... Иван Грозный. Вас ждут: дед Слава, Мила, пара неканонов и компания из исторических личностей, которые стали вампирами. Темпы разные, но мы в любом случае будем рады вас и с вами поиграть, в сюжете — побороться. Приходите!) *** Небольшие правила каста: 1. Пожалуйста, самостоятельно следите за своим аккаунтом в списках. Мы не приветствуем идею постоянно бегать друг за другом и тыкать палочкой. Вы можете попросить нас положить вас в отсутствие если появились проблемы связью и возможностью зайти на форум, но это не должно стать постоянной ситуацией. 2. Будьте самостоятельны в игре: даже если есть конкретная заявка, на которую вы пришли, не становитесь зависимым от одного заказчика (если в заявке не указано, что он хочет стать вашим единственным и неповторимым), умейте договариваться на игру с кем-нибудь еще. 3. Мы рады видеть вас и всегда готовы предложить идеи для эпизодов, но ожидаем от вас того же. Мы не приветствуем ситуацию, когда игрок приходит, сидит и молчит, не предлагая своего и при этом отвергает идеи других. 4. У каста бывают массовые эпизоды - таковыми считаются эпизоды, в которых участвуют от трех игроков каста. Запись в них добровольная, но если вы уже записались, то при наступлении вашей очереди необходимо отписать пост в течении двух недель, чтобы не задерживать сюжет.

пост

...Лето было жаркое. Пыльное, выбеленное ярким светом солнца, словно новая зима, только без мороза. От этого света болели глаза и жгло кожу, но не так сильно, как об этом говорили в россказнях об упырях, мол, не переносят они света дня, сгорают мигом до тла. Старший брат пугал её этими историями, когда ей было лет шесть-семь. Этими и многими другими. Он рассказывал их ей, чтоб она не гуляла до позднего и возвращалась домой засветло. Вот, говорил, днём эти чудовища тебя не тронут, но если ты загуляешься, то едва начнёт темнеть, то из тёмных закоулков за ней потянутся уродливые когтистые руки, затащат в трущобы и выпьют всю кровь. Мила пугалась, папа и мама ругали Лёшу, но он только смеялся и отмахивался. Он считал, что учит её предосторожности.
И где они все теперь, её семья? Как бы они смотрели на неё, когда у неё самой зубы превращаются в настоящие клыки, ногти становятся когтями.
Больше никого из родных не осталась, и лишь она, чудовище, шарахается по улицам Москвы в одиночестве. Живот сводит от голода, но она знает: хлеб, который ей дала сердобольная старушка, ей не поможет. Она не сможет его съесть, он будет жечь её желудок, словно яд. Поэтому этот кусочек первого нормального послевоенного хлеба, не из бумаги, лежал в кармашке кофты. А ведь в сорок третьем, за пару дней до прихода немцев в их деревню, она вздыхала и мечтала о дне, когда война закончится, и они с мамой — и может быть даже, вернётся пропавший без вести брат — и они всё наконец поедят настоящей еды.
А теперь, когда война закончилась, и этот хлеб попал ей в руки, она не может позволить себе его съесть. Он не утолит её голода. Лишь осядет пеплом на языке, в горле. Она не ощутит его вкуса.
Ей нужна кровь.
В идеале — человеческая. Но как же она может? Как она может напасть на человека и укусить, выпить хоть каплю крови? Она пробовала. Даже пыталась приблизиться к раненному немецкому солдату в прошлом году. Он тогда повернулся к ней — даже младше её брата, мальчишка. Он смотрел на неё... Странно. Совсем не как те, которые расстреляли её, её маму, её соседей. С сожалением смотрел. Словно понимал, что ему не место, не должен он на чужой земле людей убивать. Удивительно, неужели хотя бы у кого-то из этих чудовищ есть совесть... Он говорил что-то на немецком. Потом послышались голоса других мужчин, он испуганно округлил глаза и замахал ей рукой, мол, беги отсюда, пока не заметили. Уйти ей дал от своих же. Мила недоверчиво посмотрела, кивнула и убежала. Бежала так быстро, как могла.
И все, что ей теперь остаётся — ловить крыс на свалках и сквозь слезы пить их кровь. Крыс ей тоже было жалко. И кровь у них... Своеобразная на вкус и запах.
***
Мила заметила эту девочку среди толп людей, спешащих по делам. На два-три года младше неё, худенькая вся, ножки и ручки как спички. В большой старой и грязной куртке в дырах. Вся чумазая. Мила, честно сказать, выглядит примерно так же, как бездомная замараха. Её даже пытались подбирать сердобольные взрослые, но она сама боялась, что её жажда крови её нагонит и вынудить погубить добрых людей, так что убегала. Но сейчас было важно не это, а та девочка. Живая. Измученная голодом. И над ней висела эта чёрная туча. Девочка стояла среди людей, которым почему-то было не до неё, и, кажется, тихо плакала, потому что никто не обращал на неё и капли внимания, а если обращали, то морщились и спешили уйти. Неужели сплочённость бывает лишь во время войны?.. Мила нахмурилась, но тут же одернула себя и постаралась придать своему лицу доброжелательное выражение подошла к девочке и взяла её за руку и отвела в сторону, а потом достала из кармана тот самый кусок хлеба и протянула ребёнку. Глаза у той заблестели, хотя плакать она не перестала, наоборот, улыбаясь, стала шмыгать носом больше прежнего. А потом начала есть, почти давясь.
Туча... Никуда не исчезла. И когда Мила это поняла, то почувствовала ком в горле и как кольнуло сердце. Видимо, одного куска хлеба мало... Или дело не в голоде.
Но одну её она уже не оставит.
— Я Мила. Как зовут тебя? — представилась вампирша.
— Катя. А у тебя тоже дома нет?
— И да, и нет. Я живу в брошенном сарае. У меня есть одеяло. Хочешь пойти со мной? Ты хотя бы сможешь поспать в тепле.
Пускай лето, а по ночам бывало прохладно.
— Да, да! — девочка явно предложению обрадовалась. А Мила подумала, что ночью будет сидеть снаружи, чтоб не принюхиваться к крови. Не слушать сердцебиение.
***
Идти было далеко, а Мила почувствовала его поздно. Она была слишком увлечена тем, чтоб держать себя в руках и сдерживать голод крови, после того, как они обмыли битые грязные коленки Кати из уличной колонки, и Мила завязала их обрывками своего платья... Не почуяла вовремя запах спиртного, сигарет и чего-то ещё. Мужчина шёл за ними, похоже, долго, и прятался в тенях. Но вампирша наконец услышала его сердце и насторожилась, оглянулась и заметила силуэт в сумерках. Тогда она велела девочке забраться ей на спину — Катя уже была уставшая и сонная, поэтому согласилась без раздумий, обхватила шею тонкими слабыми ручками, а потом Мила подхватила её под ноги и побежала так быстро как могла. Пускай и вампир, и обладала силой нечеловеческой, но на крови крыс, и то недостаточно часто, много силы не наберешь... Чужак, похоже, понял, что его заметили и убегают, помчался за ними, уже не скрываясь...

Death » Смерть
the sandman » песочный человек

krysten ritter

Я/мы/@Desire ждем альтушку без скуфа в семью бесконечных.

пост

Делириум не любит вспоминать себя прошлую. Делайт любили, Делайт обожали, за Делайт вились толпы поклонников, начиная от богов и заканчивая смертными. От Делайт вечно пахло мятными леденцами, золотистые локоны выглядывали из-под широкополой шляпы, а ее розовое платье, ее вечный спутник, на солнце отливало любимым оттенком смотрящего. В ее бледно-голубых глазах отражалось то, что приводило людей в восторг: будь это крыша над головой у бродяги, оазис у медленно умирающего от жажды путника, а кто-то до колик в животе обожал чужие страдания. Делайт не осуждала, принимала людскую сущность: порой мелочную и пугающую, а порой благородную до самого естества. Делайт со временем все чаще начала водить плечами, будто в попытках скинуть с себя чужие, неподходящие ей по натуре желания. Ее наполненный красками мир менялся постепенно, незаметно для нее самой. Сначала четкие дорожки, состоящие из уже уничтоженных людьми растений, начинали расплываться на глазах, путать попавших в ее мир гостей. Делайт со скрупулезностью коллекционера собирала у себя уничтоженные людьми экземпляры живой природы, как собирала в изумрудного цвета резной шкатулке вещи, приводящие людей в восторг. В тайнике цветочные поляны соседствовали с распоротыми животами, а кишки обвивали деревья подобно лианам, переполненные болью крики смешивались со смехом счастливого детства. Делайт все пыталась поговорить с сиблингами о происходящем в мире живых, рассказать о чужой боли, поделиться своей, но все, кроме Сокрушения, были погружены в свои проблемы. Нет дела до неспящего мира, нет дела до чужих трудностей. Сокрушение слушал. И слушал внимательно. Делайт только и оставалось, что спасаться в рассказах брату, но этого было недостаточно, чтобы оставаться прежней. Дел менялась: мысли ускользали постепенно, а привычный мир с мягкими формами становился непостижимой чередой форм и оттенков. Дороги вели в пустоту, смеялись над путниками, а желания оборачивались манией, идеей, застрявшей в голове надоедливой мелодией. Делириум стерла свое лицо с портрета, превратила его в мешанину печально стекающих к нижней планке рамы оттенков.

***

- Почему ты здесь, а не со всеми? - пока живущий по правилам Бесконечный задувал свечки на праздничном торте, состоящим из безе и звезд, его главное творение сидело на краю Океана Ночи. Делайт поправляет платье перед тем, как сесть рядом и всмотреться в морскую пену, из которой монстры из людских кошмаров пробуют добраться до берега, но обречены на поражение еще на старте своего пути. В них жизнь только-только начинает зарождаться, дает им надежду на продолжение, но вода забирает свои неуклюжие творения обратно, так и не дав им большего. Делайт опускает шляпу на мертвую землю, отчего редкие, но настойчивые стебельки прорезают почву, - тебе их жаль? - барахтаются, тонут из раза в раз в ничтожных попытках. Делайт знает - дело не в монстрах без будущего, но хочет отвлечь Коринфянина от извечной проблемы отцов и детей. Ее родители тоже не сахар, но Дел смирилась, их же не выбирают, - пойдем, там не должно быть глубоко у берега, - уже тянет Коринфянина к воде, скидывая по пути босоножки. Не дожидается, забегает в воду первая, вода ледяная, прямо как правитель мира сновидений. Дрим будет недоволен ее выходками, но пока что он занят своим днем, отчего Делайт позволяет себе вольность: касается поверхности воды и монстры-големы исчезают под водой, - ты любишь рыбок? - кошмары оборачиваются в разноцветных рыбок с хвостами-шлейфами, а темные воды заполняет незнакомый им раннее свет, - Дрим будет в бешенстве, - улыбка у Делайт мягкая, в такой хочется раствориться. Улыбка у Делириум нервная, с зажимами в уголках рта. Все время так и намеревается сползти вниз, превратившись в гримасу.

***

Этот Коринфянин выглядел слишком по-доброму для кошмара, скорее он собирался отправиться на прогулку с десятком песиков или же стать мороженщиком без подвоха.

- А ты не хочешь стать мороженщиком? - кошка брыкается, Делс успокаивающе гладит кошку. Против шерсти, - мы могли бы продавать мороженое за глаза совы, - и тут новая мысль прерывает старую, Делириум охает от столь неожиданного поворота, - а если ты съешь глаза животных? Ты не пробовал? А давай найдем тебе глаза какого-нибудь кота, - крутится на подушке в поисках кошки, осторожно поглядывает на свою, - нет-нет, Мисс Кошка, твои глаза мы есть не будем, - она же не Коринфянин, чтобы видеть без глаз, - Песик, иди-ка сюда, - рука проваливается сквозь зеркало, реальность дребезжит, как и вся комната, подушки заходятся в неистовом танце, но жертва сбегает, отчего Делириум выдает тяжелый вздох и оставляет будущее в покое, успокаиваются и неровный пол под ногами.

- Так вот ты где, - наклоняет голову на бок и выпуская кошку из рук, та отпрыгивает от них подальше, начиная недовольно вылизываться. Делириум не успевает забрать беглянку, на подушках оказывается раньше. Рыбка служила склизкой стенкой-оберегом между Кошмаром и Безумием. Делириум - болезнь, зараза и она прекрасно об этом знала. Избавляться от заразы стоило многих усилий, приносило боль и, как правило, разочарование. С ней порой отказывались считаться Старшие, забывая, что она может многое, как и знает больше, чем стоило бы. От этого порой хочется кричать, закрыв уши ладонями или проливать слезы горечи, желая уйти отсюда как можно дальше, как когда-то сделал Сокрушение. Он принимал ее любой, остальные принимают новую Делайт нехотя, сквозь зубы.

- Не знаю, - признается она честно, устраиваясь поудобней спиной на подушках, взгляд направлен в пустоту-потолок, Делс поднимает руку, чтобы нарисовать на нем звезды. Звезды выходят кривыми, рисунок ребенка, зато яркие, отчего комнату заливает светом, тот пробивается в другую реальность дорожным фонарем, - злюсь или нет, - скорее ей грустно, отчего Бесконечная поджимает губы, а рука сама по себе вздрагивает, отчего звезды на небе превращаются в млечный путь на ненастоящем небе. Все здесь ненастоящее: и подушки эти вот-вот превратятся в пыль, а звезды, обезумев, упадут на Кошмар и Безумие, спрятав их в глубине мира. Только отражающийся в зеркале мир был реален и Делириум так хотелось на него повлиять.

- Ты же знаешь, но не хочешь сам себе в этом признаться, - звезды на небе наконец-то обретают форму, а не расползаются кляксами по небу. Делириум поворачивает голову в сторону Коринфянина, взгляд собран, и глаза одного цвета, - Дрим не исчез навсегда, - разворачивается на бок, подкладывая одну руку под голову, - и он не простит тебе стольких глаз, - слишком правильный, слишком зашорен принципами. Дел касается ладонью щеки Коринфянина, проводит подушечками пальцев по скуле, кажется таким настоящим, а всего лишь творение из песка. Делс моргает и успевает убрать руку раньше, чем вернуться в свое привычное состояние. Звезды тут же скатываются по небу, тянутся жвачкой до самых подушек. Кошка, заинтересовавшись, нападает на один из лучей, мяукает раздраженно, запутываясь в звездной паутине, - поэтому я могу спрятать тебя у себя, - голос-скрипка, приподнимается на локтях, болтая ногами по подушкам, - мы будем мороженщиками или будем устраивать пикники, я еще не решила, - она так и не решит, поэтому придется быть мороженщиками на пикнике, - будем строить мосты из крыс и пирогов, разве не здорово? - ей вот весело, - и будем ходить тебе за глазами, - тяжкий вздох и огорченный взгляд, - правда, я могу тебя где-нибудь забыть, - например, в своем же мире, где без нее только безумцы могут отыскать выход, - но потом обязательно найду, когда вспомню, - лет через двадцать.

timofey » тимофей
central russia's vampires » вампиры средней полосы

Тимоха — это выверенный, прагматичный расчет в обертке из наглой провинциальной дерзости. Он приехал покорять Москву не на крыльях юношеских иллюзий о собственной исключительности, а с холодным пониманием жестких правил игры: столица любит звонкую монету, правильные связи и умеет пережевывать мечтателей за один вечер. Он умен, дьявольски наблюдателен и умеет рисковать, но всегда оставляет себе путь к отступлению. Тимофей знает свой потолок лучше, чем таблицу умножения, поэтому его амбиции лишены слепой спеси — они похожи на сжатую до предела пружину, готовую выстрелить в нужный момент. После девяти классов он поступил в местный ПТУ на авторемонтника просто потому, что там давали стипендию, а вечерами зубрил историю по старым конспектам, стараясь сдать ЕГЭ выше восьмидесяти баллов и вырваться из бетонного гетто. История была его страстью. С первого учебника, с первой пожелтевшей страницы мальчишка влюбился в прошлое. И оно его не отпускает, напоминает о себе случайными отсылками в современных фильмах, мемах и книгах. Ему единственному из всего сонного, затерянного на карте городишки удалось выгрызть бюджетное место в престижном московском вузе на истфаке. Но Москва требует подношений богам аренды и латте, и он берется за репетиторство для школьников: услуги студента стоят дешевле дипломированного педагога. Это становится его ежедневной платой за право дышать столичным воздухом. И эта жизнь смотрит на него в ответ глянцевой пустотой с экрана смартфона через профиль Федора Басманова. Тимоха подписан на него уже вечность, еще со школьных времен, когда интернет ловил только у старой водонапорной башни. Для Тимы Федя — это не просто блогер или скучающий мажор, а живое, дышащее воплощение исторической личности. Все в нем напоминает об опричнике Ивана Грозного. Тимофей чувствует эту связь через столетия, но не может объяснить. Через Басмановский профиль Тимофей проникается любовью к люксу. Частные джеты, рассекающие облака где-то над Атлантикой; кашемировые костюмы Loro Piana, которые стоят как годовая аренда убитой квартирки Тимохи в Бирюлево; закрытые премьеры Каннского кинофестиваля и светские приемы фонда «Русский силуэт», куда невозможно попасть с улицы даже если ты трижды отличник. Басманов стал для него порталом в другую реальность. Тимофей, привыкший раскладывать всё по полочкам, часами анализировал каждую сторис Феди. Вот кадр из Куршевеля — лыжи определенной марки, значит, контракт. Вот фото из Милана — пуговица на пиджаке расстегнута именно так, как диктует стилист Vogue в этом сезоне. Тима знал биографию реального опричника Ивана Грозного лучше, чем свою собственную, и видел в современном Феде ту же самую историческую суть: абсолютная власть, помноженная на безнаказанность. Совпадение? Он в них не верит, а объяснить сходство не может. Тиму отчаянно хочется перестать быть пассивным зрителем этого дорогого, пахнущего кожей и парфюмом спектакля. Ему нужно стать своим. Желанным гостем. Тем, кому бармен первым протягивает салфетку, тем, чье имя шепчут на входе перед тем, как нажать кнопку электронного замка. Он готов на все — унижаться, льстить, идти по головам — чтобы стать частью этого мира. Не туристом, заглянувшим в витрину, а хозяином положения. Амбиции толкают его на закрытые вечеринки, модные открытия галерей и сомнительные полуподвалы арт-кластеров, где решается, кто сегодня диктует тренды, а кто завтра пойдет мести дворы. Пока что он — прислуга. Но настанет день, когда он войдет на вечеринку гостем. Судьба сводит его с человеком, который предлагает сто тысяч чистыми наличными за один вечер работы за барной стойкой на частной вечеринке. Условие одно: молчать, улыбаться и делать вид, что ты здесь свой и не задавать вопросы ни гостям, ни после вечеринки. Тимоха соглашается, не раздумывая ни секунды. В зеркале крошечной уборной перед выездом он поправляет воротник чужой дорогой рубашки и впервые видит в отражении не уставшего студента-репетитора. Элитный закрытый автодром полнился запахами дорогой кожи, жженой резины и кедра. Кажется, что эта нота присутствовала в каждом элитном парфюме. Сновали официанты в белоснежных, почти светящихся в полумраке рубашках. Бабочки и черные жилетки создавали иллюзию парящих в воздухе рукавов и голов. На серебряных подносах были только графины с алой жидкостью. У барной стойки стоял один из гонщиков и недовольно морщился. — Даже здесь эта чертова пакетированная кровь. Вот какая разница между тем, что мы пьем дома и здесь? Федь, доноры одни и те же, вкус пакета один и тот же, сколько бы ты его не переливали в хрусталь, — и он с раздражением бросил недопитый бокал на стойку. Звякнув, он перекатился и упал на пол, оставляя после себя кровавые следы. Мужчина даже не взглянул на слишком молодого для их вечеринки бармена. — Я хочу свежака. Этот разговор меняет всю его жизнь, превращая любовь к истории в реальную жажду власти и люкса. Как вы понимаете, свежака хочу я. Нам с Федором нужен донор, готовый отдавать свою кровь не просто за деньги, но и за возможность тусоваться в высшем обществе. Требования к персонажу: никакой истеричности, курения, алкоголя и наркотиков. Должно быть четкое понимание, что он в среде хищников и что он для них еда. Как у бывшего крепостного, у Святослава (сейчас работающего в Кремле дознавателем) есть свои комплексы и травмы, будьте готовы к тому, что за закрытой дверью он не будет вежливым и кусать аккуратно. Впрочем, избиений тоже не ждите. Принцип добровольности в сдаче крови никто не отменял. Жить Тимофей будет в усадьбе со Святославом и Пересветом. Ждем, что вы будете серьезно относиться к роли; знать канон не обязательно, можно в общих чертах, по поводу остального просветим; идти на компромиссы; быть общительным с кастом — мы считаем, что от качества общения зависит качество игры. Но не требуем быть на связи 24/7. Посты от третьего лица в прошедшем времени; заглавные буквы, чем чаще пишете посты — тем лучше. Это заявка не в пейринг, и не в пару, и не в тройничок. Правила каста: 1. Пожалуйста, самостоятельно следите за своим аккаунтом в списках. Мы не приветствуем идею постоянно бегать друг за другом и тыкать палочкой. Вы можете попросить нас положить вас в отсутствие если появились проблемы связью и возможностью зайти на форум, но это не должно стать постоянной ситуацией. 2. Будьте самостоятельны в игре: даже если есть конкретная заявка, на которую вы пришли, не становитесь зависимым от одного заказчика (если в заявке не указано, что он хочет стать вашим единственным и неповторимым), умейте договариваться на игру с кем-нибудь еще. 3. Мы рады видеть вас и всегда готовы предложить идеи для эпизодов, но ожидаем от вас того же. Мы не приветствуем ситуацию, когда игрок приходит, сидит и молчит, не предлагая своего и при этом отвергает идеи других. 4. У каста бывают массовые эпизоды - таковыми считаются эпизоды, в которых участвуют от трех игроков каста. Запись в них добровольная, но если вы уже записались, то при наступлении вашей очереди необходимо отписать пост в течении двух недель, чтобы не задерживать сюжет.

пост

— И ты уверен, что до самой церемонии она не успеет влюбить тебя в себя? — Чеслав только хмыкнул. Влюбить? Женщины раньше не были способны на такое. Очаровать, соблазнить — да. Но не влюбить. Может быть, с ним было что-то не так, раз он… испытывал столь нежные чувства к Федору, хотя должен был направлять их на прекрасных особ? Признаваться, что его сердце уже занято не спешил. Скрытая ревность Федора будоражила. Нет-нет, ему ни в коем случае нельзя говорить о настоящих чувствах, чтобы не подумал, что держать Чеслава уже не нужно. Капля здоровой конкуренции была необходима. Ведь он, Чеслав, совершенно ничего не знал о жизни Басманова. Да, пока он жил у него узнал, что не женат и его постель не греет никакая фаворитка, но…
И пока Чеслав думал о том, как ему еще подразнить Федора, тот продолжал свою мысль. Мысль, весьма и весьма далекую от размышлений, которые вел Воронцов.
— …Аристократка ее положения давно могла бы найти способ избавиться от мужа…
— Не хочешь ли ты сказать, что она его любила? Мне не кажется, что такая женщина способна на такую пошлость, как чувства к… Оболенцеву.
С другой стороны, какую выгоду она могла с него иметь? Чеслав открыл рот и закрыл.
— Какие именно двери, по твоему расчету, должен открыть этот брак?
Чеслав нахохлился словно ворона, у которой отобрали блестящую пуговицу. Он скрестил руки на груди, пряча внезапно похолодевшие пальцы в рукавах камзола. До этого момента вся эта затея со свадьбой казалась ему актом высшего милосердия, красивым жестом спасения прекрасной дамы. А теперь, когда Федор сказал другими словами, дело обретало дурной оборот.
— У неё много друзей. Часть из них непременно придет на свадьбу и после они и мы… — если она уедет, то как же им наносить визиты? Он не успел оправдаться, когда мысль, подброшенная Федором обретала в его голове форму.
— Титул я не получу. А после её отъезда, все двери, которые могли бы передо мной открыться, закроются, — подытожил он. За своей беготней в благородство он не подумал о таких вещах, как выгода. Вернее, подумал, но обманулся, попав в ту ловушку, которйо избегал до встречи с Федей — не тешить себя иллюзиями. Уметь отличать желаемое от действительного. Отчего она не избавилась от мужа, который ставил её как трофей в карты? Отчего оплачивала долги? Что было между ними такого, что держало её? Он жил в комфорте, это лишило его осторожности.
Он прижался затылком к дубовой двери, обдумывая свое положение. Что теперь, как ему быть? Отказаться от брака с Оболенцевой?.. Будет скандал.
— А если я просто хотел наконец тебя увидеть? — мягкие губы коснулись шеи. У Чеслава перехватило дыхание и кровь заиграла в жилах. Место, куда Федор его поцеловал вспыхнуло и он прикрыл глаза, чуть наклоняя голову в бок и открывая шею.
— После всего пережитого, Чеслав, было бы крайне невежливо вынуждать меня врываться на твою свадьбу незваным гостем. — Второй поцелуй пришелся рядом и от него появилась слабость в коленях. Рука скользнула вперед, чтобы прижать к себе Басманова, но тот повернул ключ и отошел. Через мгновение, дверь толкнули и Чеслав поспешил отойти.
Как он только услышал официанта?.. Чеслав тут же провел руками по воротнику рубашки. Ему показалось, что те места, где Федя касался его губами предательски раскраснелись и официант все видит. Он кашлянул и отвернулся, встречаясь с голубыми глазами Федора.
— У меня нет аппетита, — Чеслав рухнул на софу, потянул узел шейного платка, развязывая его и расстегивая рубашку. Его бросило в жар. О каких блинах могла идти речь, если на кону стояла свадьба не с жертвой дурного мужа, а Федор ревновал его?
— Если свадьба состоится, то конечно ты будешь приглашен. Возможно, я попрошу тебя быть моим шафером.
Он даже не думал о таких подробностях. Но почему бы и нет? Было бы глупо приглашать Орлова на место шафера. Да и он, вероятно, откажется.
— Мы не назначали дату. Даже не говорили и не обменивались записками. Федя, я глупец?.. Я ошибся с Оболенцевой. Я просчитался… — он закрыл лицо руками. Все, чего он сейчас хотел, чтобы Басманов снова поцеловал его. Но не мог же он сказать ему об этом. Чеслав шумно втянул носом воздух.

Shen » Шен
League of Legends / Arcane » Лига Легенд / Аркейн

   

Шен — глава Ордена Кинку и Хранитель Сумерек, человек, посвятивший свою жизнь сохранению равновесия между духовным и материальным мирами. С ранних лет он обучался искусству шиноби и учению Кинку, постепенно принимая на себя ответственность, которая требовала не только силы, но и способности оставаться беспристрастным перед лицом любых обстоятельств. Для Шена равновесие никогда не означало отсутствие конфликтов — напротив, он понимал, что мир постоянно меняется, а потому его задача заключалась не в том, чтобы остановить этот процесс, а в том, чтобы не позволить одной стороне окончательно поглотить другую. Внешне Шен кажется спокойным, сдержанным и почти невозмутимым человеком, привыкшим тщательно контролировать свои эмоции. Он редко позволяет личным чувствам влиять на решения и предпочитает действовать молча, не требуя признания за свои поступки. Однако за этой выдержкой скрывается человек, которому далеко не безразлична судьба окружающих. Шен способен испытывать привязанность, тревогу и даже гнев, просто привык ставить свои обязанности выше собственных желаний. Именно поэтому его спокойствие иногда становится не признаком отсутствия чувств, а результатом долгой привычки держать их под контролем. Особое место в его жизни занимает Орден Кинку и его ученики. Шен понимает, что быть наставником — значит не просто передавать знания, но и позволять другим однажды самостоятельно выбирать свой путь. Его отношения с Акали стали одним из самых сложных испытаний: он видел в ней огромный потенциал, но одновременно понимал, что её стремление действовать самостоятельно неизбежно столкнётся с ограничениями учения Кинку. Несмотря на разногласия, Шен не переставал заботиться о ней и уважать её право самой решать, кем ей быть. Рядом с ним также находится Кеннен — его товарищ и союзник, вместе с которым Шен продолжает выполнять обязанности перед Орденом. В бою Шен сочетает искусство шиноби с духовными техниками Кинку. Его стиль основан не на грубой силе, а на точности, выдержке и способности использовать энергию духовного мира. Он способен призывать защитные барьеры, перемещаться между пространствами и вступать в контакт с тем, что находится за пределами обычного восприятия. Его оружие и техника служат не демонстрации силы, а выполнению конкретной задачи: защитить тех, кто оказался под угрозой, и восстановить нарушенное равновесие. Шен привык идти туда, куда другие не хотят или не могут отправиться, даже если этот путь требует от него отказаться от собственного спокойствия. Он не стремится стать героем в привычном понимании этого слова и не ищет благодарности за свои поступки. Для него долг — это не титул и не обязанность, навязанная извне, а выбор, который он продолжает делать каждый день. Пока между духовным и материальным мирами существует граница, Шен будет стоять на ней, принимая на себя её тяжесть и стараясь сохранить равновесие, которому посвятил всю свою жизнь.

пост

Корабль появился из утреннего тумана почти бесшумно. С моря Иония всегда казалась другой. Издали её берега не выглядели землёй, которую можно завоевать, разделить границами или обозначить на карте. Они словно возникали прямо из воды — тонкие полосы белых скал, темные уступы, поросшие деревьями склоны, острова, плавающие в серебристой дымке. Над всем этим висело мягкое розовое небо, и первые лучи солнца медленно касались верхушек древних сосен, бамбуковых рощ и цветущих садов. Акали стояла у самого борта. Она не спала всю ночь. Ветер трепал выбившиеся из-под капюшона пряди волос, приносил запах соли, водорослей и чего-то ещё — влажной земли, цветущих трав, далёкого дыма. Запах родины. Она не думала, что узнает его. Столько лет прошло, столько портов, столько чужих городов, столько ночей, проведённых под крышами, которые не принадлежали ей, или под открытым небом, где единственным потолком были звёзды. Она привыкла к чужим запахам. К крови на стали и маслу на оружии. К сырости подземелий и дыму сожженных деревень. К дешевому алкоголю в портовых тавернах и лошадиному поту. К холодному железу и запаху страха.
И потому этот простой запах мокрых листьев заставил её на мгновение закрыть глаза.

Иония. Она вернулась. Не победительницей, не героиней, не ученицей и даже не той девушкой, которая когда-то покинула эти берега. Она возвращалась человеком, которого сама порой не узнавала.
Корабль медленно шёл вдоль побережья. Чем ближе становилась земля, тем отчетливее проступали детали. На склонах росли деревья с красноватыми листьями. Между ними белели камни, покрытые мхом. Внизу, почти у самой воды, тянулись полосы золотистого песка. Где-то далеко, среди холмов, виднелись крыши домов. Их было немного. Иония никогда не любила тесноту — здесь даже человеческие поселения будто старались не мешать природе. Деревни прятались между садами. Дороги изгибались вокруг деревьев вместо того, чтобы срубать их. Мосты перебрасывались через ручьи там, где было проще оставить воду в покое. Ветер двигался по траве длинными волнами, и издалека казалось, будто сама земля дышит. Акали смотрела на всё это и чувствовала странную тяжесть в груди — она слишком долго представляла себе возвращение. Иногда в чужих городах, после очередного задания, она ложилась на жёсткую постель, не раздеваясь, и думала о доме. Она представляла лес, тишину, как идёт босиком по знакомой тропе. Представляла запах дождя. Иногда — голос матери, наставников, собственный смех, который теперь казался принадлежащим кому-то другому. Она представляла себе Акали, которой когда-то была и каждый раз эта девочка становилась немного моложе. Сначала ей было пятнадцать, потом четырнадцать, потом десять, а потом она переставала быть воином вовсе. Просто ребёнком, бегущим по траве — это воспоминание было почти болезненным. Потому что девочка не знала, что однажды ей придётся убивать.

Она не знала, каково это — держать оружие и понимать, что через несколько секунд другой человек перестанет дышать. Не знала, что смерть редко выглядит красиво. В историях о воинах она была стремительной. Чистой, почти поэтичной. На деле смерть была тяжёлой, грязной и удивительно обыденной: иногда человек просто падал — иногда пытался что-то сказать. Бывало хватался за рану обеими руками или смотрел на неё с таким удивлением, будто до последнего не верил, что это действительно происходит. Акали видела слишком много таких взглядов.
Первые убийства она помнила почти до мелочей. Последние — уже нет. И это пугало сильнее всего, память перестала различать лица. Она начала помнить только обстоятельства: холод, дождь, стены, кровь, крик, задание, цель, выполнено, уйти, следующее. Сначала она ненавидела это, а потом привыкла. Просто поняла, что привыкание — худшая из вещей, которые могли с ней произойти ибо ненависть означала, что внутри неё ещё что-то сопротивлялось, а равнодушие не сопротивлялось ничему.

Корабль продолжал идти. Солнце поднялось выше. Туман рассеялся окончательно, и Иония раскрылась перед ней во всём своём утреннем великолепии. На поверхности воды дрожали золотые дорожки света, а над лесами кружили белые птицы. Вдалеке между островами скользили маленькие рыбацкие лодки. На одном из берегов виднелись огромные деревья, чьи корни спускались прямо к воде. Их ветви были настолько широкими, что казались зелёными крышами над целыми участками побережья. Акали смотрела на них и вспоминала детство. Тогда ей казалось, что деревья здесь старше любого человека — теперь она знала, что это действительно так. Некоторые из них могли помнить несколько поколений.
Они переживали войны.
Переживали нашествия.
Переживали людей, которые приходили с мечами и уходили с пеплом на руках.
Деревья оставались. Реки продолжали течь. Трава прорастала сквозь следы пожаров. Цветы распускались там, где совсем недавно лежали мёртвые.
Иония не забывала, но и не позволяла прошлому остановить её. Акали завидовала ей. Она сама так не умела: прошлое не оставалось позади — оно ехало вместе с ней. В каждом шраме, в каждом движении. В привычке сидеть спиной к стене. В том, как рука сама находила оружие, если за дверью раздавался незнакомый звук. В том, что она почти никогда не засыпала глубоко. В том, что даже сейчас, глядя на родной берег, она автоматически оценивала расстояние до воды, количество людей на пристани, возможные пути отхода, места, где можно спрятаться.

Дом... Она мысленно произнесла это слово и тут же усомнилась. Домом ли всё ещё можно было назвать место, которое она покинула много лет назад?
Она изменилась. Изменилась и сама Иония. Изменились люди. Некоторые, кого она помнила, наверняка умерли, другие стали старше. Кто-то мог уехать — кто-то женился. У кого-то появились дети. А другие  могли вообще не вспомнить её.
Это было странно. Она провела годы, думая о возвращении, и почти ни разу не подумала о том, что возвращаться придётся не в прошлое. Прошлого больше не существовало — её ждало настоящее и оно было незнакомым.

За время странствий Акали привыкла к тому, что у каждого задания есть начало и конец. Ей давали имя, место, цель. Иногда причину, чаще — нет. Она приходила, наблюдала, ждала. Иногда несколько дней — иногда недели. Потом всё заканчивалось одним коротким движением и она уходила. Вначале ей хотелось знать, заслуживал ли человек смерти. Позже она спрашивала себя, имеет ли это значение. Ещё позже перестала спрашивать вообще. Она убивала убийц. Предателей. Наёмников. Шпионов. Тех, кто продавал людей. Тех, кто пытал. Тех, кто приходил с оружием туда, где люди не могли защититься. Она убеждала себя, что делает то, что необходимо, что защищает, что предотвращает будущую кровь, но иногда ей попадались люди, которые были не такими простыми. Среди них были те, кто совершал ужасные поступки и всё же любил своих детей.
Были те, кто убивал из страха.
Были те, кто однажды сделал нечто чудовищное и потом всю жизнь пытался искупить это.
Были те, кто действительно заслуживал наказания.
И были те, кого наказание просто настигало раньше, чем истина.
Акали ненавидела эти задания потому что, они заставляли её принимать решения, на которые никто не должен иметь права. Она часто думала о том, что значит быть убийцей. В какой момент человек перестаёт быть человеком и становится оружием? После первого убийства? После десятого? Сотого? Или тогда, когда начинает переставать считать?
Она не знала и ей не хотелось знать.

Один раз она провела почти месяц в северном городе, где постоянно шёл дождь. Она помнила этот дождь лучше, чем лицо своей цели. Дождь шёл утром. Днём. Ночью. Стекал по крышам, заполнял канавы. Превращал улицы в грязь. Она сидела под навесом и часами наблюдала за окном дома. Внутри жил человек, которого ей приказали убить. У него была семья. Жена, маленький сын, девочка постарше. По вечерам они ужинали вместе, смеялись, спорили. Акали видела, как отец помогал дочери делать уроки. Как однажды мальчик уснул прямо за столом, как жена накрыла его плечи тканью. И каждый вечер Акали откладывала выполнение. Не потому, что боялась, а хотела понять. Кем был этот человек до того, как стал её целью? И что изменится после его смерти? Ответа она не нашла — через двадцать семь дней она всё же вошла в дом. Утром, очень тихо. Потом вышла и долго стояла под дождём. В тот день ей впервые пришла в голову мысль, что иногда смерть одного человека вовсе не исправляет мир. Она лишь создаёт новую пустоту.
Акали посмотрела на свои руки, они лежали на деревянном борту. На пальцах были старые шрамы, небольшие, почти незаметные. Некоторые появились ещё в детстве. Другие — позже. Она провела большим пальцем по одному из них. Когда-то ей казалось, что шрамы делают воина сильнее — теперь она знала, что шрамы ничего не делают. Они просто остаются.

Солнце стало ярче. Корабль вошёл в спокойную бухту. Здесь вода была настолько прозрачной, что Акали видела камни на дне. Между ними двигались маленькие серебристые рыбки. На поверхности плавали лепестки. Откуда-то с берега их приносил ветер. Акали долго следила за ними. Она подумала, что в этом и была вся Иония, даже ветер здесь что-то приносил: лепестки, семена, запахи. Песни и воспоминания, а потом уносил их дальше. Ничто не принадлежало одному месту навсегда.
Когда корабль подошёл к пристани, Акали не сразу сошла. Она стояла на палубе и смотрела на берег. Люди двигались туда-сюда.

Кто-то разгружал корзины. Один ругался с торговцем, другой нёс ребёнка на руках. Совершенно обычное утро. Мир продолжал жить, не переставая удивлять её. После стольких лет ей почему-то казалось, что возвращение будет значительным событием, чтото сама Иония почувствует её появление. Леса зашумят громче, ветер остановится. Прошлое выйдет ей навстречу, но ничего подобного не произошло. Солнце просто продолжало подниматься. Кто-то смеялся, где-то лаяла собака. В воде плескалась рыба. На ветке ближайшего дерева сидела птица и чистила перья. И Акали вдруг поняла, что именно этого ей и не хватало.
Обычности. Жизни, которая не вращается вокруг смерти.
Она спустилась по трапу и ноги коснулись деревянных досок. Несколько секунд она просто стояла, потом сделала первый шаг. Земля под ногами была настоящей. Не палуба. Не чужая улица. Не камень забытого города.
Иония — она вернулась.

Дорога от пристани шла через лес. Акали могла бы двигаться быстрее, как она привыкла. Быстро, тихо и незаметно. Однако сегодня не торопилась. Ей хотелось слышать всё: шорох листьев, пение птиц, журчание ручья, далёкий звон колокольчика. Скрип старой деревянной изгороди. Ветер, проходящий между стволами. Под ногами мягко пружинил мох, на земле лежали опавшие лепестки. Где-то высоко над ней солнце пробивалось сквозь кроны, и пятна света медленно перемещались по траве. Девушка остановилась возле ручья и присела. Погрузила пальцы в воду. Холодная на ощупь, но чистая. Она умыла лицо. На мгновение ей снова было десять, потом двенадцать, следом четырнадцать. А потом она открыла глаза и увидела своё отражение. Из реки на неё смотрела взрослая женщина — не ребёнок, не ученица. Не та Акали, которая когда-то мечтала стать чем-то большим. Перед ней была та, кто пережила слишком многое. Она всмотрелась в собственное лицо. В нём не было прежней лёгкости, но и прежней растерянности тоже. Она стала другой, может быть, даже сильнее. Просто сила оказалась не такой, какой она представляла её в детстве. Сила не заключалась в том, чтобы не бояться и не в том, чтобы убивать быстрее. И сила точно не требовалась чтобы выполнять приказы, не задавая вопросов. Возможно, настоящая сила была в способности остановиться, посмотреть на свои руки. Признать, сколько крови осталось на них и всё равно решить, что следующая страница будет написана иначе.

Ближе к вечеру лес стал золотым. Девушка шла всё дальше. Небо между ветвями медленно темнело и первые звёзды появились над горами. Она слышала сверчков и видела светлячков, вспыхивающих в траве. На листьях уже собиралась первая роса, воздух становился прохладнее. И впервые за много лет ей не нужно было искать место, где можно спрятаться. Не было необходимости проверять окна, оставлять оружие рядом с рукой. Не нужно было ждать нападения. Она могла просто идти.
Впереди была ночь, а за ночью — утро и это почему-то казалось важнее всего. Будущее раньше представлялось ей коротким: следующее задание, следующая цель, следующая ночь. Теперь она впервые позволила себе подумать дальше. О доме, людях, тренировках. О том, чтобы снова научиться жить среди тех, кого не нужно защищать ценой собственной души. Она не знала, сможет ли. Не знала, простит ли себя, простят ли её другие. Не знала, осталось ли для неё место среди тех, кого она когда-то считала своими, но впервые за долгое время это были вопросы, на которые не требовалось отвечать немедленно. Она могла просто оставить их открытыми, как оставляют открытым окно в тихий вечер.

Ночь окончательно опустилась на Ионию, когда Акали вышла на небольшую поляну. Перед ней простирался склон, за которым виднелось море. В лунном свете оно казалось почти белым. Далеко внизу покачивались огни кораблей. Ветер принёс запах соли и она сняла капюшон ему на встречу. Долго стояла неподвижно, потом достала один из своих кунаев, осмотрела на его лезвие. Столько лет этот металл был продолжением её руки. Оружием. Защитой. Приговором. Она могла вспомнить десятки ночей, когда держала его именно так. Перед убийством и после убийства. Во время погони за добычей и когда сама убегала. Когда защищала тех, кто не мог защитить себя. Она не выбросила его и не стала от него отказываться. Это лишнее напоминание кем она теперь является. Оружием: безупречным и точным.  Просто убрала обратно, потому что прошлое нельзя уничтожить одним жестом — его можно только принять и идти дальше.
Акали подняла взгляд к небу. Звёзды казались такими же, как в детстве. Она почти рассмеялась от этой мысли. За все годы войны, убийств и странствий они не изменились.
Она изменилась. Мир изменился. А они всё ещё были там: тихие, равнодушные, прекрасные. И почему-то от этого становилось легче. Она подумала обо всех тех, кого убила. Она по-прежнему помнила каждое лицо, они всплывали в голове, чаще всего перед рассветом. О тех, кого не смогла спасти, о тех, кто ждал её и дождался, о тех, кто перестал ждать. О наставниках, матери. О своём прошлом,  своих ошибках,  будущем, которого она так долго боялась. Она не могла вернуть мёртвых,  стереть совершённое или стать прежней, но могла сделать то, чего не делала годами. Выбрать сама. Не приказ, не цель и не чужую волю. Себя. Акали медленно пошла дальше, её силуэт плавно растворился среди деревьев. За спиной оставалось море, а впереди темнел лес. Над ним светила луна. Иония принимала её обратно не словами, не объятиями и не обещаниями. Она принимала её ветром, шорохом травы, холодом ручья, запахом мокрой земли, светом луны на листьях и тишиной. Той самой тишиной, которой Акали когда-то боялась. Теперь она поняла, что тишина не была пустотой. В ней можно было услышать себя и впервые за долгие годы ей не хотелось заглушать этот голос. Она продолжала идти. Медленно. Осторожно. Однако, уже не прочь от чего-то, а навстречу. В поисках места для ночлега, среди раскидистых ветвей ионийских деревьев.

Утро пришло незаметно. Акали проснулась ещё до рассвета, когда лес оставался почти чёрным, а между деревьями висел тонкий серебристый туман. Ночь не принесла ей настоящего сна. Она несколько раз просыпалась от каждого шороха, по привычке проверяла пространство вокруг, прислушивалась к ветру, к птицам, к далёкому журчанию воды, но нападения не было. Никто не преследовал её иикому не было дела до того, где она спит. Эта мысль почему-то казалась непривычной. Некоторое время она просто лежала на земле, глядя в сереющее небо сквозь ветви, потом поднялась. Она ещё помнила, что её старый дом находился дальше. Она знала дорогу или, по крайней мере, думала, что знала.
Тропинка, которой она когда-то ходила почти каждый день, теперь заросла травой. Некоторые деревья стали выше, другие — толще. Там, где раньше был небольшой камень, на котором она любила сидеть, теперь лежал расколотый ствол, но чем дальше она шла, тем больше узнавала вокруг. Вот изгиб ручья, следом за ним старый склон, далее идут три сосны, стоящие почти вплотную друг к другу, а за ними... Акали остановилась, когда увидела его. Дом — он стоял там же, на том же месте. Между деревьями, окружённый садом, который почти полностью скрывался в зелени. Несколько секунд она не двигалась, словно боялась, что если сделает шаг, видение исчезнет.

Дом был небольшим. Деревянные стены потемнели от времени, крыша покрылась мхом, но сама постройка выглядела удивительно крепкой. Ставни были закрыты. Вдоль крыльца вились растения. Рядом с фундаментом росли знакомые кусты. Акали нахмурилась, что-то было не так.
Слишком чисто. Она медленно двинулась вперёд. Трава вокруг дома была короткой. Не идеально подстриженной — это сразу бросалось в глаза, — но ухоженной. Кусты не разрослись бесконтрольно. Ветки некоторых деревьев были аккуратно обрезаны. На крыше не было толстого слоя опавших листьев, а возле стены стояло ведро: пустое и чистое. Недавно использованное. Акали остановилась. Кто-то здесь был. Она мгновенно стала другой. Все мысли исчезли. Тело само перешло в знакомое состояние — тихое, собранное, настороженное. Она опустилась ниже, почти растворяясь среди кустов. Взгляд скользнул по окнам. Закрыты. Следом на дверь. Заперта или нет — отсюда было не видно. Следы. На влажной земле возле крыльца виднелись отпечатки. Свежие, не сегодняшние, но и не старые. Акали медленно выпрямилась. Кто-то ухаживал за домом. Почему? Она не могла придумать ни одной причины — этот дом давно должен был быть заброшен, по крайней мере, так она считала. Она ведь уехала и не собиралась возвращаться. Никто не мог знать, вернётся ли она вообще. Она медленно обошла дом. С задней стороны было небольшое окно. Стекло слегка запотело от утренней прохлады. Она осторожно провела пальцами по раме. Пыль, но немного — слишком мало для дома, который годами стоит пустым.

Она почувствовала странный холод — не страх, что-то другое — почти детское ощущение, будто она случайно нашла дверь в давно забытое место, которое всё это время ждало её. Она вернулась к главному входу, постояла, словно стесняясь войти и только потом коснулась ручки. Дверь открылась, без скрипа. Акали замерла — это было невозможно. Старая дверь должна была застонать, как когда-то. Она прекрасно помнила этот звук: в детстве он раздражал её каждое утро. Стоило открыть дверь слишком резко — и дерево отзывалось длинным протяжным скрипом. Теперь дверь открылась почти бесшумно, выходит кто-то смазал петли.
Акали вошла и сразу же в пороге остановилась. Внутри пахло деревом. Сухими травами. Пылью. И чем-то едва уловимым, почти забытым. Дом был тихим. Настолько тихим, что она слышала собственное дыхание. Свет пробивался сквозь щели между ставнями тонкими золотистыми полосами. На стенах висели старые предметы, некоторые она узнала сразу, другие пришлось рассматривать дольше. Ничего не было переставлено. Почти ничего. Стол стоял там же, у окна. Старое кресло — у стены. Низкий шкаф — рядом с дверью. На полке лежали вещи, которые она не видела много лет. Она подошла к одной из них: маленькая деревянная фигурка, грубовато вырезанная, кривая, с нелепо большой головой. Акали взяла её в руки и вдруг вспомнила, что она сделала её сама, когда была совсем маленькой. Она хотела вырезать воина, а получилось что-то больше похожее на толстого зверька. Кто-то тогда долго смеялся — она уже не помнит кто конкретно, помнит, что тоже смеялась. Она закрыла глаза. И на секунду услышала это снова. Смех. Настоящий. Тёплый. Не тот, который вырывался из неё иногда после удачного задания. Другой. Беззаботный. Она медленно поставила фигурку обратно. Руки дрожали, совсем немного, но она заметила.

Она прошла дальше. На стене всё ещё висел старый свёрток ткани. В углу стояла тренировочная стойка. На ней не было оружия, только следы от него. Дерево было исцарапано, Акали подошла ближе. Провела пальцами по одной из зарубок. Здесь она тренировалась. Часами.
До боли в руках.
До усталости.
До тех пор, пока движения не начинали становиться автоматическими.
Тогда ей казалось, что мастерство — это способ стать свободной. Она ошибалась: мастерство стало клеткой, чем лучше она становилась, тем больше от неё требовали. Ещё одно задание, ещё одна цель, ещё одна ночь, ещё один человек, которого нужно было найти. Она посмотрела на тренировочную стойку. Теперь она понимала, что в какой-то момент перестала тренироваться ради себя. Она тренировалась ради того, чтобы быть полезной, чтобы соответствовать. Ради того, чтобы никто больше не мог назвать её слабой, а потом оказалось, что слабость не всегда является недостатком. Иногда слабость — это просто способность признать, что ты устал.
В дальнем углу комнаты стояла небольшая чашка. Акали нахмурилась,в ней были сухие листья. Она взяла её. Понюхала. Свежие, не очень старые. Кто-то недавно заваривал здесь чай. Она посмотрела вокруг. Дом был пуст, но кто-то приходил и делал это регулярно. Убирал, проветривал. Смазывал двери и поддерживал сад, а иногда зажигал огонь. Почему?
Акали почувствовала, как внутри поднимается тревога. Она мгновенно стала искать признаки чужого присутствия всюду: на столе, на полу, на окнах. В спальне, в кухне. Ничего. И всё же... Кто-то здесь заботился о её доме, не о доме вообще — о её доме. Она не знала, откуда взялась эта уверенность. Просто чувствовала.

Спальня оказалась почти такой же — это было самое страшное. Кровать, старый шкаф, небольшое окно. Всё тот же деревянный пол, даже маленькая царапина на стене осталась. Она помнила, как появилась. Она сама сделала её много лет назад, когда пыталась забраться на шкаф и сорвалась, тогда она разбила колено и долго злилась — теперь воспоминание показалось ей почти счастливым. Акали присела на край кровати: матрас был старым, но чистым. Она провела ладонью по покрывалу. Кто-то стирал его, совсем недавно. Глаза вдруг защипало и она резко отвернулась. Не позволила себе плакать. Она слишком долго жила так, чтобы не показывать слабость, даже себе, но дом не требовал от неё силы. Он просто был здесь. Ждал и именно это оказалось труднее всего.
Она поднялась и прошла в кухню — там было ещё несколько странностей. Дрова были сложены аккуратно. Не старые — свежие. Рядом стоял небольшой мешок с сушёными травами. На полке лежала новая свеча, кто-то заменил старую. Она подняла её, провела пальцем по воску — совсем недавно, не больше нескольких дней. Акали поставила свечу обратно и  вдруг услышала звук. Снаружи. Очень тихий. Шаг. Она замерла, всё тело напряглось., рука медленно потянулась к оружию. Ещё шаг, по гравию, спокойный, размеренный. Не крадущийся — это было странно. Человек не пытался скрыться., наоборот. Он шёл так, словно имел право быть здесь. Акали бесшумно отступила в тень возле стены. Дыхание замедлилось. Она стала ждать. Дверь оставалась открытой, пока снаружи доносился ветер. Шелестели листья, где-то в саду пела птица, а потом в дверном проёме появилась маленькая фигура. Акали едва заметно напряглась сильнее. Она ожидала увидеть человека, но на пороге стоял йордл.

Невысокий даже для представителя своего народа, с круглыми, выразительными глазами и большими ушами, которые слегка двигались, улавливая звуки леса. На нём была привычная одежда, а за спиной виднелось снаряжение, которое Акали узнала почти сразу.
Кеннен.
Он остановился, его маленькая фигура казалась почти нелепой среди высокого дверного проёма и густого леса за спиной, но Акали знала лучше. За этим небольшим телом скрывалась сила, которой она научилась опасаться ещё в юности. Молния, скорость, точность и та самая невозможная способность появляться там, где его никто не ждал. Кеннен посмотрел внутрь дома, потом — прямо на неё. Акали не шевельнулась и он тоже. На несколько мгновений они просто смотрели друг на друга. Столько лет прошло с момента их последней встречи. Она вдруг вспомнила, как впервые увидела его. Тогда ей казалось невероятным, что такой маленький человек может быть наставником, она едва не рассмеялась. Потом он избил её на тренировке, точнее, она сама так это называла. Кеннен называл это уроком. Она вспомнила, как после очередного поражения сидела на земле, злая, покрытая пылью и ссадинами, и смотрела на него снизу вверх. Он тогда сказал совсем немного про то, чтото размер не определяет силу,  скорость важнее массы, а тот кто позволяет ярости управлять собой, уже проиграл.
Она не поняла.
Не тогда.
Теперь — понимала.

Кеннен медленно вошёл, его шаги были почти неслышными. Он посмотрел на комнату, на старую мебель. Внимательно осмотрел тренировочную стойку, на  полку и на маленькую деревянную фигурку, которая теперь стояла не на своём месте — его взгляд задержался на ней и Акали заметила. Он тоже помнил, конечно, помнил — он и был тем, кто тогда смеялся. Кеннен всегда запоминал слишком много. Он подошёл к столу и поставил небольшой свёрток. Акали посмотрела на него. Внутри, судя по запаху, были травы и что-то съедобное. Простая еда, ничего особенного, но от этого почему-то стало ещё тяжелее. Она поняла — нн не пришёл проверить, действительно ли она вернулась. Он знал, вероятно, давно знал, что она рано или поздно появится и всё это время следил за домом. Не навязываясь и не требуя, просто оставляя место для неё.
Кеннен поднял взгляд, в его глазах не было привычной строгости. Не было раздражения, не было даже удивления, только усталое спокойствие.

Акали вдруг почувствовала себя ребёнком. И от этого стало почти больно.

— Ты вернулась, — тихо сказал Кеннен. Всего три слова. Она могла бы ответить. Могла рассказать ему обо всём. О городах, о заданиях, о людях, о крови, о ночах. О том, как много раз хотела вернуться и о том, как много раз не могла, но все слова застряли внутри, поэтому она просто кивнула.
Кеннен не стал спрашивать больше, он лишь посмотрел на неё ещё несколько секунд, потом его взгляд принялся блуждать по дому. Задерживался на старых стенах и на вещах, которые пережили годы. И Акали вдруг поняла, почему здесь всё осталось почти так же. Кеннен не сохранял дом ради прошлого, а ради возможности будущего, чтобы однажды, когда Акали всё-таки вернётся, ей было куда прийти.
Она опустила взгляд, в груди стало  не уютно и  тесно. Слишком тесно для той холодной, осторожной женщины, которой она привыкла быть. Кеннен молча прошёл к окну и открыл ставни, после чего в комнату хлынул солнечный свет. Золотые лучи легли на деревянный пол, осветили пыль в воздухе. Коснулись старой тренировочной стойки, полки, кровати и лица самой Акали. Она долго стояла посреди комнаты, взгляд её блуждал за  окном. Снаружи шелестели листья. Сад был зелёным. Над крышей кружили птицы. Ветер проходил между деревьями так же, как много лет назад. Ничего не изменилось. И изменилось всё.

Кеннен снова посмотрел на неё и на этот раз Акали не отвела взгляда. Она вдруг поняла, что возвращение домой не обязательно означает возвращение к тому, кем ты был. Иногда дом нужен не для того, чтобы вернуть прошлое. Иногда он нужен для того, чтобы человек наконец получил место, где может стать кем-то новым. Кеннен ничего больше не сказал. И Акали была ему за это благодарна, ибо впервые за много лет ей не нужно было объяснять, почему она ушла.
Не нужно было оправдываться за то, кем стала.
Не нужно было рассказывать о мёртвых.
Не нужно было доказывать, что она всё ещё достойна называться частью этого места.
Она просто стояла здесь.
Дома, а за открытым окном Иония продолжала жить. Шумели деревья, пели птицы, текла вода. Где-то далеко смеялись дети, пока солнце поднималось всё выше. И впервые за очень долгое время Акали позволила себе поверить, что её жизнь ещё не закончилась. Возможно, всё самое трудное только начиналось, но теперь ей не обязательно было проходить через это одной.

Irelia » Ирелия
League of Legends / Arcane » Лига Легенд / Аркейн

    

Ирелия — воительница из Навори и человек, посвятивший свою жизнь защите Ионии от тех, кто стремится лишить её свободы. Родившись в семье, связанной с древними традициями танца и искусства, она с юных лет училась видеть в движении не просто красоту, но и особую форму выражения. Однако вторжение Ноксуса заставило её оставить прежнюю жизнь и взять в руки оружие. Потеряв близких и увидев, как война разрушает её родину, Ирелия стала одной из тех, кто поднялся на защиту Ионии. Со временем она превратилась в символ сопротивления — человека, который продолжает сражаться не ради славы, а ради земли, которую считает своим домом. Внешне Ирелия кажется собранной и решительной, привыкшей держать под контролем не только свои движения, но и собственные эмоции. Война сделала её более жёсткой, однако не смогла полностью уничтожить ту связь с прошлым, которую она всегда ощущала. Ирелия помнит, кем была до вторжения, и именно поэтому не позволяет себе окончательно превратиться в безжалостного воина. За её уверенностью скрывается человек, который слишком хорошо знает цену потерь и понимает, насколько легко защита родины может превратиться в ненависть к каждому, кто оказался по другую сторону. Именно поэтому Ирелия старается сражаться не ради мести, а ради будущего Ионии, в котором ей самой когда-то хотелось бы жить. Одной из самых важных частей её жизни остаётся борьба за судьбу Ионии. Поначалу Ирелия была всего лишь одной из многих, кто пытался пережить вторжение Ноксуса, однако обстоятельства постепенно заставили её принять на себя куда большую ответственность. Она стала лидером сопротивления и повела за собой тех, кто был готов защищать родную землю. Ей пришлось научиться принимать решения, от которых зависели жизни других людей, и одновременно мириться с тем, что победа не способна вернуть тех, кого война уже забрала. Несмотря на это, Ирелия не отступила. Она продолжает защищать Ионию, понимая, что её народ нуждается не только в воинах, но и в тех, кто способен напомнить ему о том, ради чего вообще стоит продолжать борьбу. Отдельное место в её истории занимает Ноксус и его вторжение в Ионию. Ирелия не забывает того, что произошло с её родиной, однако её противостояние с захватчиками никогда не сводится исключительно к личной ненависти. Она понимает, что война способна превратить людей в отражение тех, против кого они сражаются, и потому старается не позволить собственному гневу определить её судьбу. Для неё защита Ионии заключается не только в том, чтобы изгнать врага с её территории, но и в том, чтобы сохранить культуру, традиции и сам дух народа, ради которого она подняла оружие. Именно это делает её борьбу одновременно личной и гораздо большей, чем она сама. В бою Ирелия становится полной противоположностью своей спокойной и собранной манеры поведения: она превращает движение в оружие, используя парящие клинки, которыми управляет с невероятной точностью. Её стиль сражения напоминает танец, однако за внешней красотой каждого движения скрываются годы тренировок, боль потерь и твёрдое намерение защитить тех, кто стоит за её спиной. Ирелия способна стремительно перемещаться по полю боя, одновременно атаковать нескольких противников и использовать собственные клинки как продолжение своей воли. Но даже обладая такой силой, она не воспринимает её как самоцель. Ирелия сражается не ради признания или власти — она сражается потому, что знает, что будет потеряно, если никто не встанет на защиту Ионии. И каким бы тяжёлым ни становился её путь, Ирелия продолжает идти по нему, не позволяя войне окончательно определить то, кем она является. Для одних она остаётся воительницей, для других — лидером сопротивления, а для самой себя прежде всего человеком, который однажды потерял слишком многое и потому больше не способен спокойно смотреть, как чужая воля разрушает её родину. Она понимает, что Иония никогда не вернётся к тому состоянию, в котором находилась до войны, однако продолжает верить, что её будущее всё ещё принадлежит самим ионцам. И ради этого будущего Танцующая с клинками продолжает сражаться, сохраняя в каждом движении память о прошлом и надежду на то, что однажды оружие ей больше не понадобится.

пост

Корабль появился из утреннего тумана почти бесшумно. С моря Иония всегда казалась другой. Издали её берега не выглядели землёй, которую можно завоевать, разделить границами или обозначить на карте. Они словно возникали прямо из воды — тонкие полосы белых скал, темные уступы, поросшие деревьями склоны, острова, плавающие в серебристой дымке. Над всем этим висело мягкое розовое небо, и первые лучи солнца медленно касались верхушек древних сосен, бамбуковых рощ и цветущих садов. Акали стояла у самого борта. Она не спала всю ночь. Ветер трепал выбившиеся из-под капюшона пряди волос, приносил запах соли, водорослей и чего-то ещё — влажной земли, цветущих трав, далёкого дыма. Запах родины. Она не думала, что узнает его. Столько лет прошло, столько портов, столько чужих городов, столько ночей, проведённых под крышами, которые не принадлежали ей, или под открытым небом, где единственным потолком были звёзды. Она привыкла к чужим запахам. К крови на стали и маслу на оружии. К сырости подземелий и дыму сожженных деревень. К дешевому алкоголю в портовых тавернах и лошадиному поту. К холодному железу и запаху страха.
И потому этот простой запах мокрых листьев заставил её на мгновение закрыть глаза.

Иония. Она вернулась. Не победительницей, не героиней, не ученицей и даже не той девушкой, которая когда-то покинула эти берега. Она возвращалась человеком, которого сама порой не узнавала.
Корабль медленно шёл вдоль побережья. Чем ближе становилась земля, тем отчетливее проступали детали. На склонах росли деревья с красноватыми листьями. Между ними белели камни, покрытые мхом. Внизу, почти у самой воды, тянулись полосы золотистого песка. Где-то далеко, среди холмов, виднелись крыши домов. Их было немного. Иония никогда не любила тесноту — здесь даже человеческие поселения будто старались не мешать природе. Деревни прятались между садами. Дороги изгибались вокруг деревьев вместо того, чтобы срубать их. Мосты перебрасывались через ручьи там, где было проще оставить воду в покое. Ветер двигался по траве длинными волнами, и издалека казалось, будто сама земля дышит. Акали смотрела на всё это и чувствовала странную тяжесть в груди — она слишком долго представляла себе возвращение. Иногда в чужих городах, после очередного задания, она ложилась на жёсткую постель, не раздеваясь, и думала о доме. Она представляла лес, тишину, как идёт босиком по знакомой тропе. Представляла запах дождя. Иногда — голос матери, наставников, собственный смех, который теперь казался принадлежащим кому-то другому. Она представляла себе Акали, которой когда-то была и каждый раз эта девочка становилась немного моложе. Сначала ей было пятнадцать, потом четырнадцать, потом десять, а потом она переставала быть воином вовсе. Просто ребёнком, бегущим по траве — это воспоминание было почти болезненным. Потому что девочка не знала, что однажды ей придётся убивать.

Она не знала, каково это — держать оружие и понимать, что через несколько секунд другой человек перестанет дышать. Не знала, что смерть редко выглядит красиво. В историях о воинах она была стремительной. Чистой, почти поэтичной. На деле смерть была тяжёлой, грязной и удивительно обыденной: иногда человек просто падал — иногда пытался что-то сказать. Бывало хватался за рану обеими руками или смотрел на неё с таким удивлением, будто до последнего не верил, что это действительно происходит. Акали видела слишком много таких взглядов.
Первые убийства она помнила почти до мелочей. Последние — уже нет. И это пугало сильнее всего, память перестала различать лица. Она начала помнить только обстоятельства: холод, дождь, стены, кровь, крик, задание, цель, выполнено, уйти, следующее. Сначала она ненавидела это, а потом привыкла. Просто поняла, что привыкание — худшая из вещей, которые могли с ней произойти ибо ненависть означала, что внутри неё ещё что-то сопротивлялось, а равнодушие не сопротивлялось ничему.

Корабль продолжал идти. Солнце поднялось выше. Туман рассеялся окончательно, и Иония раскрылась перед ней во всём своём утреннем великолепии. На поверхности воды дрожали золотые дорожки света, а над лесами кружили белые птицы. Вдалеке между островами скользили маленькие рыбацкие лодки. На одном из берегов виднелись огромные деревья, чьи корни спускались прямо к воде. Их ветви были настолько широкими, что казались зелёными крышами над целыми участками побережья. Акали смотрела на них и вспоминала детство. Тогда ей казалось, что деревья здесь старше любого человека — теперь она знала, что это действительно так. Некоторые из них могли помнить несколько поколений.
Они переживали войны.
Переживали нашествия.
Переживали людей, которые приходили с мечами и уходили с пеплом на руках.
Деревья оставались. Реки продолжали течь. Трава прорастала сквозь следы пожаров. Цветы распускались там, где совсем недавно лежали мёртвые.
Иония не забывала, но и не позволяла прошлому остановить её. Акали завидовала ей. Она сама так не умела: прошлое не оставалось позади — оно ехало вместе с ней. В каждом шраме, в каждом движении. В привычке сидеть спиной к стене. В том, как рука сама находила оружие, если за дверью раздавался незнакомый звук. В том, что она почти никогда не засыпала глубоко. В том, что даже сейчас, глядя на родной берег, она автоматически оценивала расстояние до воды, количество людей на пристани, возможные пути отхода, места, где можно спрятаться.

Дом... Она мысленно произнесла это слово и тут же усомнилась. Домом ли всё ещё можно было назвать место, которое она покинула много лет назад?
Она изменилась. Изменилась и сама Иония. Изменились люди. Некоторые, кого она помнила, наверняка умерли, другие стали старше. Кто-то мог уехать — кто-то женился. У кого-то появились дети. А другие  могли вообще не вспомнить её.
Это было странно. Она провела годы, думая о возвращении, и почти ни разу не подумала о том, что возвращаться придётся не в прошлое. Прошлого больше не существовало — её ждало настоящее и оно было незнакомым.

За время странствий Акали привыкла к тому, что у каждого задания есть начало и конец. Ей давали имя, место, цель. Иногда причину, чаще — нет. Она приходила, наблюдала, ждала. Иногда несколько дней — иногда недели. Потом всё заканчивалось одним коротким движением и она уходила. Вначале ей хотелось знать, заслуживал ли человек смерти. Позже она спрашивала себя, имеет ли это значение. Ещё позже перестала спрашивать вообще. Она убивала убийц. Предателей. Наёмников. Шпионов. Тех, кто продавал людей. Тех, кто пытал. Тех, кто приходил с оружием туда, где люди не могли защититься. Она убеждала себя, что делает то, что необходимо, что защищает, что предотвращает будущую кровь, но иногда ей попадались люди, которые были не такими простыми. Среди них были те, кто совершал ужасные поступки и всё же любил своих детей.
Были те, кто убивал из страха.
Были те, кто однажды сделал нечто чудовищное и потом всю жизнь пытался искупить это.
Были те, кто действительно заслуживал наказания.
И были те, кого наказание просто настигало раньше, чем истина.
Акали ненавидела эти задания потому что, они заставляли её принимать решения, на которые никто не должен иметь права. Она часто думала о том, что значит быть убийцей. В какой момент человек перестаёт быть человеком и становится оружием? После первого убийства? После десятого? Сотого? Или тогда, когда начинает переставать считать?
Она не знала и ей не хотелось знать.

Один раз она провела почти месяц в северном городе, где постоянно шёл дождь. Она помнила этот дождь лучше, чем лицо своей цели. Дождь шёл утром. Днём. Ночью. Стекал по крышам, заполнял канавы. Превращал улицы в грязь. Она сидела под навесом и часами наблюдала за окном дома. Внутри жил человек, которого ей приказали убить. У него была семья. Жена, маленький сын, девочка постарше. По вечерам они ужинали вместе, смеялись, спорили. Акали видела, как отец помогал дочери делать уроки. Как однажды мальчик уснул прямо за столом, как жена накрыла его плечи тканью. И каждый вечер Акали откладывала выполнение. Не потому, что боялась, а хотела понять. Кем был этот человек до того, как стал её целью? И что изменится после его смерти? Ответа она не нашла — через двадцать семь дней она всё же вошла в дом. Утром, очень тихо. Потом вышла и долго стояла под дождём. В тот день ей впервые пришла в голову мысль, что иногда смерть одного человека вовсе не исправляет мир. Она лишь создаёт новую пустоту.
Акали посмотрела на свои руки, они лежали на деревянном борту. На пальцах были старые шрамы, небольшие, почти незаметные. Некоторые появились ещё в детстве. Другие — позже. Она провела большим пальцем по одному из них. Когда-то ей казалось, что шрамы делают воина сильнее — теперь она знала, что шрамы ничего не делают. Они просто остаются.

Солнце стало ярче. Корабль вошёл в спокойную бухту. Здесь вода была настолько прозрачной, что Акали видела камни на дне. Между ними двигались маленькие серебристые рыбки. На поверхности плавали лепестки. Откуда-то с берега их приносил ветер. Акали долго следила за ними. Она подумала, что в этом и была вся Иония, даже ветер здесь что-то приносил: лепестки, семена, запахи. Песни и воспоминания, а потом уносил их дальше. Ничто не принадлежало одному месту навсегда.
Когда корабль подошёл к пристани, Акали не сразу сошла. Она стояла на палубе и смотрела на берег. Люди двигались туда-сюда.

Кто-то разгружал корзины. Один ругался с торговцем, другой нёс ребёнка на руках. Совершенно обычное утро. Мир продолжал жить, не переставая удивлять её. После стольких лет ей почему-то казалось, что возвращение будет значительным событием, чтото сама Иония почувствует её появление. Леса зашумят громче, ветер остановится. Прошлое выйдет ей навстречу, но ничего подобного не произошло. Солнце просто продолжало подниматься. Кто-то смеялся, где-то лаяла собака. В воде плескалась рыба. На ветке ближайшего дерева сидела птица и чистила перья. И Акали вдруг поняла, что именно этого ей и не хватало.
Обычности. Жизни, которая не вращается вокруг смерти.
Она спустилась по трапу и ноги коснулись деревянных досок. Несколько секунд она просто стояла, потом сделала первый шаг. Земля под ногами была настоящей. Не палуба. Не чужая улица. Не камень забытого города.
Иония — она вернулась.

Дорога от пристани шла через лес. Акали могла бы двигаться быстрее, как она привыкла. Быстро, тихо и незаметно. Однако сегодня не торопилась. Ей хотелось слышать всё: шорох листьев, пение птиц, журчание ручья, далёкий звон колокольчика. Скрип старой деревянной изгороди. Ветер, проходящий между стволами. Под ногами мягко пружинил мох, на земле лежали опавшие лепестки. Где-то высоко над ней солнце пробивалось сквозь кроны, и пятна света медленно перемещались по траве. Девушка остановилась возле ручья и присела. Погрузила пальцы в воду. Холодная на ощупь, но чистая. Она умыла лицо. На мгновение ей снова было десять, потом двенадцать, следом четырнадцать. А потом она открыла глаза и увидела своё отражение. Из реки на неё смотрела взрослая женщина — не ребёнок, не ученица. Не та Акали, которая когда-то мечтала стать чем-то большим. Перед ней была та, кто пережила слишком многое. Она всмотрелась в собственное лицо. В нём не было прежней лёгкости, но и прежней растерянности тоже. Она стала другой, может быть, даже сильнее. Просто сила оказалась не такой, какой она представляла её в детстве. Сила не заключалась в том, чтобы не бояться и не в том, чтобы убивать быстрее. И сила точно не требовалась чтобы выполнять приказы, не задавая вопросов. Возможно, настоящая сила была в способности остановиться, посмотреть на свои руки. Признать, сколько крови осталось на них и всё равно решить, что следующая страница будет написана иначе.

Ближе к вечеру лес стал золотым. Девушка шла всё дальше. Небо между ветвями медленно темнело и первые звёзды появились над горами. Она слышала сверчков и видела светлячков, вспыхивающих в траве. На листьях уже собиралась первая роса, воздух становился прохладнее. И впервые за много лет ей не нужно было искать место, где можно спрятаться. Не было необходимости проверять окна, оставлять оружие рядом с рукой. Не нужно было ждать нападения. Она могла просто идти.
Впереди была ночь, а за ночью — утро и это почему-то казалось важнее всего. Будущее раньше представлялось ей коротким: следующее задание, следующая цель, следующая ночь. Теперь она впервые позволила себе подумать дальше. О доме, людях, тренировках. О том, чтобы снова научиться жить среди тех, кого не нужно защищать ценой собственной души. Она не знала, сможет ли. Не знала, простит ли себя, простят ли её другие. Не знала, осталось ли для неё место среди тех, кого она когда-то считала своими, но впервые за долгое время это были вопросы, на которые не требовалось отвечать немедленно. Она могла просто оставить их открытыми, как оставляют открытым окно в тихий вечер.

Ночь окончательно опустилась на Ионию, когда Акали вышла на небольшую поляну. Перед ней простирался склон, за которым виднелось море. В лунном свете оно казалось почти белым. Далеко внизу покачивались огни кораблей. Ветер принёс запах соли и она сняла капюшон ему на встречу. Долго стояла неподвижно, потом достала один из своих кунаев, осмотрела на его лезвие. Столько лет этот металл был продолжением её руки. Оружием. Защитой. Приговором. Она могла вспомнить десятки ночей, когда держала его именно так. Перед убийством и после убийства. Во время погони за добычей и когда сама убегала. Когда защищала тех, кто не мог защитить себя. Она не выбросила его и не стала от него отказываться. Это лишнее напоминание кем она теперь является. Оружием: безупречным и точным.  Просто убрала обратно, потому что прошлое нельзя уничтожить одним жестом — его можно только принять и идти дальше.
Акали подняла взгляд к небу. Звёзды казались такими же, как в детстве. Она почти рассмеялась от этой мысли. За все годы войны, убийств и странствий они не изменились.
Она изменилась. Мир изменился. А они всё ещё были там: тихие, равнодушные, прекрасные. И почему-то от этого становилось легче. Она подумала обо всех тех, кого убила. Она по-прежнему помнила каждое лицо, они всплывали в голове, чаще всего перед рассветом. О тех, кого не смогла спасти, о тех, кто ждал её и дождался, о тех, кто перестал ждать. О наставниках, матери. О своём прошлом,  своих ошибках,  будущем, которого она так долго боялась. Она не могла вернуть мёртвых,  стереть совершённое или стать прежней, но могла сделать то, чего не делала годами. Выбрать сама. Не приказ, не цель и не чужую волю. Себя. Акали медленно пошла дальше, её силуэт плавно растворился среди деревьев. За спиной оставалось море, а впереди темнел лес. Над ним светила луна. Иония принимала её обратно не словами, не объятиями и не обещаниями. Она принимала её ветром, шорохом травы, холодом ручья, запахом мокрой земли, светом луны на листьях и тишиной. Той самой тишиной, которой Акали когда-то боялась. Теперь она поняла, что тишина не была пустотой. В ней можно было услышать себя и впервые за долгие годы ей не хотелось заглушать этот голос. Она продолжала идти. Медленно. Осторожно. Однако, уже не прочь от чего-то, а навстречу. В поисках места для ночлега, среди раскидистых ветвей ионийских деревьев.

Утро пришло незаметно. Акали проснулась ещё до рассвета, когда лес оставался почти чёрным, а между деревьями висел тонкий серебристый туман. Ночь не принесла ей настоящего сна. Она несколько раз просыпалась от каждого шороха, по привычке проверяла пространство вокруг, прислушивалась к ветру, к птицам, к далёкому журчанию воды, но нападения не было. Никто не преследовал её иикому не было дела до того, где она спит. Эта мысль почему-то казалась непривычной. Некоторое время она просто лежала на земле, глядя в сереющее небо сквозь ветви, потом поднялась. Она ещё помнила, что её старый дом находился дальше. Она знала дорогу или, по крайней мере, думала, что знала.
Тропинка, которой она когда-то ходила почти каждый день, теперь заросла травой. Некоторые деревья стали выше, другие — толще. Там, где раньше был небольшой камень, на котором она любила сидеть, теперь лежал расколотый ствол, но чем дальше она шла, тем больше узнавала вокруг. Вот изгиб ручья, следом за ним старый склон, далее идут три сосны, стоящие почти вплотную друг к другу, а за ними... Акали остановилась, когда увидела его. Дом — он стоял там же, на том же месте. Между деревьями, окружённый садом, который почти полностью скрывался в зелени. Несколько секунд она не двигалась, словно боялась, что если сделает шаг, видение исчезнет.

Дом был небольшим. Деревянные стены потемнели от времени, крыша покрылась мхом, но сама постройка выглядела удивительно крепкой. Ставни были закрыты. Вдоль крыльца вились растения. Рядом с фундаментом росли знакомые кусты. Акали нахмурилась, что-то было не так.
Слишком чисто. Она медленно двинулась вперёд. Трава вокруг дома была короткой. Не идеально подстриженной — это сразу бросалось в глаза, — но ухоженной. Кусты не разрослись бесконтрольно. Ветки некоторых деревьев были аккуратно обрезаны. На крыше не было толстого слоя опавших листьев, а возле стены стояло ведро: пустое и чистое. Недавно использованное. Акали остановилась. Кто-то здесь был. Она мгновенно стала другой. Все мысли исчезли. Тело само перешло в знакомое состояние — тихое, собранное, настороженное. Она опустилась ниже, почти растворяясь среди кустов. Взгляд скользнул по окнам. Закрыты. Следом на дверь. Заперта или нет — отсюда было не видно. Следы. На влажной земле возле крыльца виднелись отпечатки. Свежие, не сегодняшние, но и не старые. Акали медленно выпрямилась. Кто-то ухаживал за домом. Почему? Она не могла придумать ни одной причины — этот дом давно должен был быть заброшен, по крайней мере, так она считала. Она ведь уехала и не собиралась возвращаться. Никто не мог знать, вернётся ли она вообще. Она медленно обошла дом. С задней стороны было небольшое окно. Стекло слегка запотело от утренней прохлады. Она осторожно провела пальцами по раме. Пыль, но немного — слишком мало для дома, который годами стоит пустым.

Она почувствовала странный холод — не страх, что-то другое — почти детское ощущение, будто она случайно нашла дверь в давно забытое место, которое всё это время ждало её. Она вернулась к главному входу, постояла, словно стесняясь войти и только потом коснулась ручки. Дверь открылась, без скрипа. Акали замерла — это было невозможно. Старая дверь должна была застонать, как когда-то. Она прекрасно помнила этот звук: в детстве он раздражал её каждое утро. Стоило открыть дверь слишком резко — и дерево отзывалось длинным протяжным скрипом. Теперь дверь открылась почти бесшумно, выходит кто-то смазал петли.
Акали вошла и сразу же в пороге остановилась. Внутри пахло деревом. Сухими травами. Пылью. И чем-то едва уловимым, почти забытым. Дом был тихим. Настолько тихим, что она слышала собственное дыхание. Свет пробивался сквозь щели между ставнями тонкими золотистыми полосами. На стенах висели старые предметы, некоторые она узнала сразу, другие пришлось рассматривать дольше. Ничего не было переставлено. Почти ничего. Стол стоял там же, у окна. Старое кресло — у стены. Низкий шкаф — рядом с дверью. На полке лежали вещи, которые она не видела много лет. Она подошла к одной из них: маленькая деревянная фигурка, грубовато вырезанная, кривая, с нелепо большой головой. Акали взяла её в руки и вдруг вспомнила, что она сделала её сама, когда была совсем маленькой. Она хотела вырезать воина, а получилось что-то больше похожее на толстого зверька. Кто-то тогда долго смеялся — она уже не помнит кто конкретно, помнит, что тоже смеялась. Она закрыла глаза. И на секунду услышала это снова. Смех. Настоящий. Тёплый. Не тот, который вырывался из неё иногда после удачного задания. Другой. Беззаботный. Она медленно поставила фигурку обратно. Руки дрожали, совсем немного, но она заметила.

Она прошла дальше. На стене всё ещё висел старый свёрток ткани. В углу стояла тренировочная стойка. На ней не было оружия, только следы от него. Дерево было исцарапано, Акали подошла ближе. Провела пальцами по одной из зарубок. Здесь она тренировалась. Часами.
До боли в руках.
До усталости.
До тех пор, пока движения не начинали становиться автоматическими.
Тогда ей казалось, что мастерство — это способ стать свободной. Она ошибалась: мастерство стало клеткой, чем лучше она становилась, тем больше от неё требовали. Ещё одно задание, ещё одна цель, ещё одна ночь, ещё один человек, которого нужно было найти. Она посмотрела на тренировочную стойку. Теперь она понимала, что в какой-то момент перестала тренироваться ради себя. Она тренировалась ради того, чтобы быть полезной, чтобы соответствовать. Ради того, чтобы никто больше не мог назвать её слабой, а потом оказалось, что слабость не всегда является недостатком. Иногда слабость — это просто способность признать, что ты устал.
В дальнем углу комнаты стояла небольшая чашка. Акали нахмурилась,в ней были сухие листья. Она взяла её. Понюхала. Свежие, не очень старые. Кто-то недавно заваривал здесь чай. Она посмотрела вокруг. Дом был пуст, но кто-то приходил и делал это регулярно. Убирал, проветривал. Смазывал двери и поддерживал сад, а иногда зажигал огонь. Почему?
Акали почувствовала, как внутри поднимается тревога. Она мгновенно стала искать признаки чужого присутствия всюду: на столе, на полу, на окнах. В спальне, в кухне. Ничего. И всё же... Кто-то здесь заботился о её доме, не о доме вообще — о её доме. Она не знала, откуда взялась эта уверенность. Просто чувствовала.

Спальня оказалась почти такой же — это было самое страшное. Кровать, старый шкаф, небольшое окно. Всё тот же деревянный пол, даже маленькая царапина на стене осталась. Она помнила, как появилась. Она сама сделала её много лет назад, когда пыталась забраться на шкаф и сорвалась, тогда она разбила колено и долго злилась — теперь воспоминание показалось ей почти счастливым. Акали присела на край кровати: матрас был старым, но чистым. Она провела ладонью по покрывалу. Кто-то стирал его, совсем недавно. Глаза вдруг защипало и она резко отвернулась. Не позволила себе плакать. Она слишком долго жила так, чтобы не показывать слабость, даже себе, но дом не требовал от неё силы. Он просто был здесь. Ждал и именно это оказалось труднее всего.
Она поднялась и прошла в кухню — там было ещё несколько странностей. Дрова были сложены аккуратно. Не старые — свежие. Рядом стоял небольшой мешок с сушёными травами. На полке лежала новая свеча, кто-то заменил старую. Она подняла её, провела пальцем по воску — совсем недавно, не больше нескольких дней. Акали поставила свечу обратно и  вдруг услышала звук. Снаружи. Очень тихий. Шаг. Она замерла, всё тело напряглось., рука медленно потянулась к оружию. Ещё шаг, по гравию, спокойный, размеренный. Не крадущийся — это было странно. Человек не пытался скрыться., наоборот. Он шёл так, словно имел право быть здесь. Акали бесшумно отступила в тень возле стены. Дыхание замедлилось. Она стала ждать. Дверь оставалась открытой, пока снаружи доносился ветер. Шелестели листья, где-то в саду пела птица, а потом в дверном проёме появилась маленькая фигура. Акали едва заметно напряглась сильнее. Она ожидала увидеть человека, но на пороге стоял йордл.

Невысокий даже для представителя своего народа, с круглыми, выразительными глазами и большими ушами, которые слегка двигались, улавливая звуки леса. На нём была привычная одежда, а за спиной виднелось снаряжение, которое Акали узнала почти сразу.
Кеннен.
Он остановился, его маленькая фигура казалась почти нелепой среди высокого дверного проёма и густого леса за спиной, но Акали знала лучше. За этим небольшим телом скрывалась сила, которой она научилась опасаться ещё в юности. Молния, скорость, точность и та самая невозможная способность появляться там, где его никто не ждал. Кеннен посмотрел внутрь дома, потом — прямо на неё. Акали не шевельнулась и он тоже. На несколько мгновений они просто смотрели друг на друга. Столько лет прошло с момента их последней встречи. Она вдруг вспомнила, как впервые увидела его. Тогда ей казалось невероятным, что такой маленький человек может быть наставником, она едва не рассмеялась. Потом он избил её на тренировке, точнее, она сама так это называла. Кеннен называл это уроком. Она вспомнила, как после очередного поражения сидела на земле, злая, покрытая пылью и ссадинами, и смотрела на него снизу вверх. Он тогда сказал совсем немного про то, чтото размер не определяет силу,  скорость важнее массы, а тот кто позволяет ярости управлять собой, уже проиграл.
Она не поняла.
Не тогда.
Теперь — понимала.

Кеннен медленно вошёл, его шаги были почти неслышными. Он посмотрел на комнату, на старую мебель. Внимательно осмотрел тренировочную стойку, на  полку и на маленькую деревянную фигурку, которая теперь стояла не на своём месте — его взгляд задержался на ней и Акали заметила. Он тоже помнил, конечно, помнил — он и был тем, кто тогда смеялся. Кеннен всегда запоминал слишком много. Он подошёл к столу и поставил небольшой свёрток. Акали посмотрела на него. Внутри, судя по запаху, были травы и что-то съедобное. Простая еда, ничего особенного, но от этого почему-то стало ещё тяжелее. Она поняла — нн не пришёл проверить, действительно ли она вернулась. Он знал, вероятно, давно знал, что она рано или поздно появится и всё это время следил за домом. Не навязываясь и не требуя, просто оставляя место для неё.
Кеннен поднял взгляд, в его глазах не было привычной строгости. Не было раздражения, не было даже удивления, только усталое спокойствие.

Акали вдруг почувствовала себя ребёнком. И от этого стало почти больно.

— Ты вернулась, — тихо сказал Кеннен. Всего три слова. Она могла бы ответить. Могла рассказать ему обо всём. О городах, о заданиях, о людях, о крови, о ночах. О том, как много раз хотела вернуться и о том, как много раз не могла, но все слова застряли внутри, поэтому она просто кивнула.
Кеннен не стал спрашивать больше, он лишь посмотрел на неё ещё несколько секунд, потом его взгляд принялся блуждать по дому. Задерживался на старых стенах и на вещах, которые пережили годы. И Акали вдруг поняла, почему здесь всё осталось почти так же. Кеннен не сохранял дом ради прошлого, а ради возможности будущего, чтобы однажды, когда Акали всё-таки вернётся, ей было куда прийти.
Она опустила взгляд, в груди стало  не уютно и  тесно. Слишком тесно для той холодной, осторожной женщины, которой она привыкла быть. Кеннен молча прошёл к окну и открыл ставни, после чего в комнату хлынул солнечный свет. Золотые лучи легли на деревянный пол, осветили пыль в воздухе. Коснулись старой тренировочной стойки, полки, кровати и лица самой Акали. Она долго стояла посреди комнаты, взгляд её блуждал за  окном. Снаружи шелестели листья. Сад был зелёным. Над крышей кружили птицы. Ветер проходил между деревьями так же, как много лет назад. Ничего не изменилось. И изменилось всё.

Кеннен снова посмотрел на неё и на этот раз Акали не отвела взгляда. Она вдруг поняла, что возвращение домой не обязательно означает возвращение к тому, кем ты был. Иногда дом нужен не для того, чтобы вернуть прошлое. Иногда он нужен для того, чтобы человек наконец получил место, где может стать кем-то новым. Кеннен ничего больше не сказал. И Акали была ему за это благодарна, ибо впервые за много лет ей не нужно было объяснять, почему она ушла.
Не нужно было оправдываться за то, кем стала.
Не нужно было рассказывать о мёртвых.
Не нужно было доказывать, что она всё ещё достойна называться частью этого места.
Она просто стояла здесь.
Дома, а за открытым окном Иония продолжала жить. Шумели деревья, пели птицы, текла вода. Где-то далеко смеялись дети, пока солнце поднималось всё выше. И впервые за очень долгое время Акали позволила себе поверить, что её жизнь ещё не закончилась. Возможно, всё самое трудное только начиналось, но теперь ей не обязательно было проходить через это одной.

Yasuo » Ясуо
League of Legends / Arcane » Лига Легенд / Аркейн

       

Ясуо — странствующий мечник из Ионии, человек, чья жизнь оказалась навсегда связана с виной, изгнанием и поиском искупления. Когда-то он был талантливым учеником школы меча и одним из тех, кому доверяли защищать свою родину. Однако одна ошибка изменила всю его жизнь: во время нападения Ноксуса Ясуо оставил свой пост, чтобы принять участие в сражении, и в результате не смог защитить того, кого должен был охранять. Вернувшись, он узнал, что его наставник погиб, а подозрение в его смерти пало именно на Ясуо. Не желая смириться с обвинением, которого, как он считал, не заслуживал, Ясуо бежал, став изгнанником и человеком, вынужденным провести остаток жизни в поисках истины. Внешне Ясуо кажется холодным, упрямым и отстранённым человеком, который давно привык рассчитывать только на самого себя. Он не стремится объяснять свои поступки окружающим и редко позволяет кому-либо увидеть то, что происходит у него внутри. За этой суровостью скрывается человек, которого постоянно преследует прошлое. Ясуо понимает собственные ошибки и не пытается представить себя невиновной жертвой обстоятельств. Он знает, что однажды позволил гордости и самоуверенности взять верх над здравым смыслом, и именно поэтому его путь постепенно превратился не столько в бегство от прошлого, сколько в попытку научиться жить с ним. Он может казаться безразличным и даже грубым, однако тем, кого действительно считает близкими, способен оставаться преданным до конца. Одной из самых важных частей его жизни остаётся его старший брат Ёнэ. Когда-то братья были близки, однако после смерти их наставника судьба заставила их оказаться по разные стороны трагедии. Ёнэ отправился на поиски Ясуо, считая его виновным, и их встреча закончилась смертельной схваткой. Ясуо был уверен, что убил собственного брата, и эта мысль стала одной из самых тяжёлых вещей, которые он носил в себе долгие годы. Позднее выяснилось, что история их противостояния оказалась гораздо сложнее, чем он мог представить. Несмотря на всё произошедшее, Ёнэ остаётся для Ясуо человеком, с которым связаны самые болезненные воспоминания его прошлого, и напоминанием о том, какую цену иногда приходится платить за собственные ошибки. После своего изгнания Ясуо долго странствовал по Ионии, не имея ни дома, ни определённой цели. Он помогал тем, кому мог помочь, иногда вмешивался в чужие конфликты и постепенно учился принимать своё прошлое вместо того, чтобы бесконечно пытаться от него убежать. Война с Ноксусом, гибель близких и разрыв с прежней жизнью навсегда изменили его отношение к людям и самому себе. Однако, несмотря на всё пережитое, Ясуо не позволил собственной вине полностью уничтожить его. В глубине души он продолжает искать возможность доказать прежде всего самому себе, что человек не обязан навсегда оставаться пленником одной совершённой ошибки. В бою Ясуо становится полной противоположностью своему привычному одиночеству и внешней сдержанности: он движется быстро, уверенно и почти непрерывно, превращая владение мечом в настоящий танец. Его стиль основан на стремительных атаках, точных перемещениях и способности использовать сам ветер как продолжение собственной силы. Ясуо способен создавать воздушные потоки, отражать направленные атаки и мгновенно сокращать расстояние между собой и противником. Однако его мастерство никогда не было для него поводом для гордости или стремления к славе. Меч в его руках — это прежде всего средство выживания и защиты, а каждый бой напоминает ему о том, насколько легко сила может привести человека к последствиям, от которых уже невозможно отказаться. И каким бы длинным ни становился его путь, Ясуо продолжает странствовать, неся с собой одновременно меч, память и чувство вины. Он не знает, сможет ли когда-нибудь окончательно оставить прошлое позади, но постепенно понимает, что искупление заключается не в том, чтобы забыть совершённые ошибки, а в том, чтобы каждый следующий выбор делать иначе. Для одних он остаётся изгнанником и преступником, для других — странствующим защитником, который появляется там, где требуется его клинок. Но сам Ясуо давно перестал искать чужого признания. Он просто продолжает идти вперёд, следуя за ветром, который напоминает ему о том, что даже после самых тяжёлых потерь жизнь всё ещё продолжается.

пост

Корабль появился из утреннего тумана почти бесшумно. С моря Иония всегда казалась другой. Издали её берега не выглядели землёй, которую можно завоевать, разделить границами или обозначить на карте. Они словно возникали прямо из воды — тонкие полосы белых скал, темные уступы, поросшие деревьями склоны, острова, плавающие в серебристой дымке. Над всем этим висело мягкое розовое небо, и первые лучи солнца медленно касались верхушек древних сосен, бамбуковых рощ и цветущих садов. Акали стояла у самого борта. Она не спала всю ночь. Ветер трепал выбившиеся из-под капюшона пряди волос, приносил запах соли, водорослей и чего-то ещё — влажной земли, цветущих трав, далёкого дыма. Запах родины. Она не думала, что узнает его. Столько лет прошло, столько портов, столько чужих городов, столько ночей, проведённых под крышами, которые не принадлежали ей, или под открытым небом, где единственным потолком были звёзды. Она привыкла к чужим запахам. К крови на стали и маслу на оружии. К сырости подземелий и дыму сожженных деревень. К дешевому алкоголю в портовых тавернах и лошадиному поту. К холодному железу и запаху страха.
И потому этот простой запах мокрых листьев заставил её на мгновение закрыть глаза.

Иония. Она вернулась. Не победительницей, не героиней, не ученицей и даже не той девушкой, которая когда-то покинула эти берега. Она возвращалась человеком, которого сама порой не узнавала.
Корабль медленно шёл вдоль побережья. Чем ближе становилась земля, тем отчетливее проступали детали. На склонах росли деревья с красноватыми листьями. Между ними белели камни, покрытые мхом. Внизу, почти у самой воды, тянулись полосы золотистого песка. Где-то далеко, среди холмов, виднелись крыши домов. Их было немного. Иония никогда не любила тесноту — здесь даже человеческие поселения будто старались не мешать природе. Деревни прятались между садами. Дороги изгибались вокруг деревьев вместо того, чтобы срубать их. Мосты перебрасывались через ручьи там, где было проще оставить воду в покое. Ветер двигался по траве длинными волнами, и издалека казалось, будто сама земля дышит. Акали смотрела на всё это и чувствовала странную тяжесть в груди — она слишком долго представляла себе возвращение. Иногда в чужих городах, после очередного задания, она ложилась на жёсткую постель, не раздеваясь, и думала о доме. Она представляла лес, тишину, как идёт босиком по знакомой тропе. Представляла запах дождя. Иногда — голос матери, наставников, собственный смех, который теперь казался принадлежащим кому-то другому. Она представляла себе Акали, которой когда-то была и каждый раз эта девочка становилась немного моложе. Сначала ей было пятнадцать, потом четырнадцать, потом десять, а потом она переставала быть воином вовсе. Просто ребёнком, бегущим по траве — это воспоминание было почти болезненным. Потому что девочка не знала, что однажды ей придётся убивать.

Она не знала, каково это — держать оружие и понимать, что через несколько секунд другой человек перестанет дышать. Не знала, что смерть редко выглядит красиво. В историях о воинах она была стремительной. Чистой, почти поэтичной. На деле смерть была тяжёлой, грязной и удивительно обыденной: иногда человек просто падал — иногда пытался что-то сказать. Бывало хватался за рану обеими руками или смотрел на неё с таким удивлением, будто до последнего не верил, что это действительно происходит. Акали видела слишком много таких взглядов.
Первые убийства она помнила почти до мелочей. Последние — уже нет. И это пугало сильнее всего, память перестала различать лица. Она начала помнить только обстоятельства: холод, дождь, стены, кровь, крик, задание, цель, выполнено, уйти, следующее. Сначала она ненавидела это, а потом привыкла. Просто поняла, что привыкание — худшая из вещей, которые могли с ней произойти ибо ненависть означала, что внутри неё ещё что-то сопротивлялось, а равнодушие не сопротивлялось ничему.

Корабль продолжал идти. Солнце поднялось выше. Туман рассеялся окончательно, и Иония раскрылась перед ней во всём своём утреннем великолепии. На поверхности воды дрожали золотые дорожки света, а над лесами кружили белые птицы. Вдалеке между островами скользили маленькие рыбацкие лодки. На одном из берегов виднелись огромные деревья, чьи корни спускались прямо к воде. Их ветви были настолько широкими, что казались зелёными крышами над целыми участками побережья. Акали смотрела на них и вспоминала детство. Тогда ей казалось, что деревья здесь старше любого человека — теперь она знала, что это действительно так. Некоторые из них могли помнить несколько поколений.
Они переживали войны.
Переживали нашествия.
Переживали людей, которые приходили с мечами и уходили с пеплом на руках.
Деревья оставались. Реки продолжали течь. Трава прорастала сквозь следы пожаров. Цветы распускались там, где совсем недавно лежали мёртвые.
Иония не забывала, но и не позволяла прошлому остановить её. Акали завидовала ей. Она сама так не умела: прошлое не оставалось позади — оно ехало вместе с ней. В каждом шраме, в каждом движении. В привычке сидеть спиной к стене. В том, как рука сама находила оружие, если за дверью раздавался незнакомый звук. В том, что она почти никогда не засыпала глубоко. В том, что даже сейчас, глядя на родной берег, она автоматически оценивала расстояние до воды, количество людей на пристани, возможные пути отхода, места, где можно спрятаться.

Дом... Она мысленно произнесла это слово и тут же усомнилась. Домом ли всё ещё можно было назвать место, которое она покинула много лет назад?
Она изменилась. Изменилась и сама Иония. Изменились люди. Некоторые, кого она помнила, наверняка умерли, другие стали старше. Кто-то мог уехать — кто-то женился. У кого-то появились дети. А другие  могли вообще не вспомнить её.
Это было странно. Она провела годы, думая о возвращении, и почти ни разу не подумала о том, что возвращаться придётся не в прошлое. Прошлого больше не существовало — её ждало настоящее и оно было незнакомым.

За время странствий Акали привыкла к тому, что у каждого задания есть начало и конец. Ей давали имя, место, цель. Иногда причину, чаще — нет. Она приходила, наблюдала, ждала. Иногда несколько дней — иногда недели. Потом всё заканчивалось одним коротким движением и она уходила. Вначале ей хотелось знать, заслуживал ли человек смерти. Позже она спрашивала себя, имеет ли это значение. Ещё позже перестала спрашивать вообще. Она убивала убийц. Предателей. Наёмников. Шпионов. Тех, кто продавал людей. Тех, кто пытал. Тех, кто приходил с оружием туда, где люди не могли защититься. Она убеждала себя, что делает то, что необходимо, что защищает, что предотвращает будущую кровь, но иногда ей попадались люди, которые были не такими простыми. Среди них были те, кто совершал ужасные поступки и всё же любил своих детей.
Были те, кто убивал из страха.
Были те, кто однажды сделал нечто чудовищное и потом всю жизнь пытался искупить это.
Были те, кто действительно заслуживал наказания.
И были те, кого наказание просто настигало раньше, чем истина.
Акали ненавидела эти задания потому что, они заставляли её принимать решения, на которые никто не должен иметь права. Она часто думала о том, что значит быть убийцей. В какой момент человек перестаёт быть человеком и становится оружием? После первого убийства? После десятого? Сотого? Или тогда, когда начинает переставать считать?
Она не знала и ей не хотелось знать.

Один раз она провела почти месяц в северном городе, где постоянно шёл дождь. Она помнила этот дождь лучше, чем лицо своей цели. Дождь шёл утром. Днём. Ночью. Стекал по крышам, заполнял канавы. Превращал улицы в грязь. Она сидела под навесом и часами наблюдала за окном дома. Внутри жил человек, которого ей приказали убить. У него была семья. Жена, маленький сын, девочка постарше. По вечерам они ужинали вместе, смеялись, спорили. Акали видела, как отец помогал дочери делать уроки. Как однажды мальчик уснул прямо за столом, как жена накрыла его плечи тканью. И каждый вечер Акали откладывала выполнение. Не потому, что боялась, а хотела понять. Кем был этот человек до того, как стал её целью? И что изменится после его смерти? Ответа она не нашла — через двадцать семь дней она всё же вошла в дом. Утром, очень тихо. Потом вышла и долго стояла под дождём. В тот день ей впервые пришла в голову мысль, что иногда смерть одного человека вовсе не исправляет мир. Она лишь создаёт новую пустоту.
Акали посмотрела на свои руки, они лежали на деревянном борту. На пальцах были старые шрамы, небольшие, почти незаметные. Некоторые появились ещё в детстве. Другие — позже. Она провела большим пальцем по одному из них. Когда-то ей казалось, что шрамы делают воина сильнее — теперь она знала, что шрамы ничего не делают. Они просто остаются.

Солнце стало ярче. Корабль вошёл в спокойную бухту. Здесь вода была настолько прозрачной, что Акали видела камни на дне. Между ними двигались маленькие серебристые рыбки. На поверхности плавали лепестки. Откуда-то с берега их приносил ветер. Акали долго следила за ними. Она подумала, что в этом и была вся Иония, даже ветер здесь что-то приносил: лепестки, семена, запахи. Песни и воспоминания, а потом уносил их дальше. Ничто не принадлежало одному месту навсегда.
Когда корабль подошёл к пристани, Акали не сразу сошла. Она стояла на палубе и смотрела на берег. Люди двигались туда-сюда.

Кто-то разгружал корзины. Один ругался с торговцем, другой нёс ребёнка на руках. Совершенно обычное утро. Мир продолжал жить, не переставая удивлять её. После стольких лет ей почему-то казалось, что возвращение будет значительным событием, чтото сама Иония почувствует её появление. Леса зашумят громче, ветер остановится. Прошлое выйдет ей навстречу, но ничего подобного не произошло. Солнце просто продолжало подниматься. Кто-то смеялся, где-то лаяла собака. В воде плескалась рыба. На ветке ближайшего дерева сидела птица и чистила перья. И Акали вдруг поняла, что именно этого ей и не хватало.
Обычности. Жизни, которая не вращается вокруг смерти.
Она спустилась по трапу и ноги коснулись деревянных досок. Несколько секунд она просто стояла, потом сделала первый шаг. Земля под ногами была настоящей. Не палуба. Не чужая улица. Не камень забытого города.
Иония — она вернулась.

Дорога от пристани шла через лес. Акали могла бы двигаться быстрее, как она привыкла. Быстро, тихо и незаметно. Однако сегодня не торопилась. Ей хотелось слышать всё: шорох листьев, пение птиц, журчание ручья, далёкий звон колокольчика. Скрип старой деревянной изгороди. Ветер, проходящий между стволами. Под ногами мягко пружинил мох, на земле лежали опавшие лепестки. Где-то высоко над ней солнце пробивалось сквозь кроны, и пятна света медленно перемещались по траве. Девушка остановилась возле ручья и присела. Погрузила пальцы в воду. Холодная на ощупь, но чистая. Она умыла лицо. На мгновение ей снова было десять, потом двенадцать, следом четырнадцать. А потом она открыла глаза и увидела своё отражение. Из реки на неё смотрела взрослая женщина — не ребёнок, не ученица. Не та Акали, которая когда-то мечтала стать чем-то большим. Перед ней была та, кто пережила слишком многое. Она всмотрелась в собственное лицо. В нём не было прежней лёгкости, но и прежней растерянности тоже. Она стала другой, может быть, даже сильнее. Просто сила оказалась не такой, какой она представляла её в детстве. Сила не заключалась в том, чтобы не бояться и не в том, чтобы убивать быстрее. И сила точно не требовалась чтобы выполнять приказы, не задавая вопросов. Возможно, настоящая сила была в способности остановиться, посмотреть на свои руки. Признать, сколько крови осталось на них и всё равно решить, что следующая страница будет написана иначе.

Ближе к вечеру лес стал золотым. Девушка шла всё дальше. Небо между ветвями медленно темнело и первые звёзды появились над горами. Она слышала сверчков и видела светлячков, вспыхивающих в траве. На листьях уже собиралась первая роса, воздух становился прохладнее. И впервые за много лет ей не нужно было искать место, где можно спрятаться. Не было необходимости проверять окна, оставлять оружие рядом с рукой. Не нужно было ждать нападения. Она могла просто идти.
Впереди была ночь, а за ночью — утро и это почему-то казалось важнее всего. Будущее раньше представлялось ей коротким: следующее задание, следующая цель, следующая ночь. Теперь она впервые позволила себе подумать дальше. О доме, людях, тренировках. О том, чтобы снова научиться жить среди тех, кого не нужно защищать ценой собственной души. Она не знала, сможет ли. Не знала, простит ли себя, простят ли её другие. Не знала, осталось ли для неё место среди тех, кого она когда-то считала своими, но впервые за долгое время это были вопросы, на которые не требовалось отвечать немедленно. Она могла просто оставить их открытыми, как оставляют открытым окно в тихий вечер.

Ночь окончательно опустилась на Ионию, когда Акали вышла на небольшую поляну. Перед ней простирался склон, за которым виднелось море. В лунном свете оно казалось почти белым. Далеко внизу покачивались огни кораблей. Ветер принёс запах соли и она сняла капюшон ему на встречу. Долго стояла неподвижно, потом достала один из своих кунаев, осмотрела на его лезвие. Столько лет этот металл был продолжением её руки. Оружием. Защитой. Приговором. Она могла вспомнить десятки ночей, когда держала его именно так. Перед убийством и после убийства. Во время погони за добычей и когда сама убегала. Когда защищала тех, кто не мог защитить себя. Она не выбросила его и не стала от него отказываться. Это лишнее напоминание кем она теперь является. Оружием: безупречным и точным.  Просто убрала обратно, потому что прошлое нельзя уничтожить одним жестом — его можно только принять и идти дальше.
Акали подняла взгляд к небу. Звёзды казались такими же, как в детстве. Она почти рассмеялась от этой мысли. За все годы войны, убийств и странствий они не изменились.
Она изменилась. Мир изменился. А они всё ещё были там: тихие, равнодушные, прекрасные. И почему-то от этого становилось легче. Она подумала обо всех тех, кого убила. Она по-прежнему помнила каждое лицо, они всплывали в голове, чаще всего перед рассветом. О тех, кого не смогла спасти, о тех, кто ждал её и дождался, о тех, кто перестал ждать. О наставниках, матери. О своём прошлом,  своих ошибках,  будущем, которого она так долго боялась. Она не могла вернуть мёртвых,  стереть совершённое или стать прежней, но могла сделать то, чего не делала годами. Выбрать сама. Не приказ, не цель и не чужую волю. Себя. Акали медленно пошла дальше, её силуэт плавно растворился среди деревьев. За спиной оставалось море, а впереди темнел лес. Над ним светила луна. Иония принимала её обратно не словами, не объятиями и не обещаниями. Она принимала её ветром, шорохом травы, холодом ручья, запахом мокрой земли, светом луны на листьях и тишиной. Той самой тишиной, которой Акали когда-то боялась. Теперь она поняла, что тишина не была пустотой. В ней можно было услышать себя и впервые за долгие годы ей не хотелось заглушать этот голос. Она продолжала идти. Медленно. Осторожно. Однако, уже не прочь от чего-то, а навстречу. В поисках места для ночлега, среди раскидистых ветвей ионийских деревьев.

Утро пришло незаметно. Акали проснулась ещё до рассвета, когда лес оставался почти чёрным, а между деревьями висел тонкий серебристый туман. Ночь не принесла ей настоящего сна. Она несколько раз просыпалась от каждого шороха, по привычке проверяла пространство вокруг, прислушивалась к ветру, к птицам, к далёкому журчанию воды, но нападения не было. Никто не преследовал её иикому не было дела до того, где она спит. Эта мысль почему-то казалась непривычной. Некоторое время она просто лежала на земле, глядя в сереющее небо сквозь ветви, потом поднялась. Она ещё помнила, что её старый дом находился дальше. Она знала дорогу или, по крайней мере, думала, что знала.
Тропинка, которой она когда-то ходила почти каждый день, теперь заросла травой. Некоторые деревья стали выше, другие — толще. Там, где раньше был небольшой камень, на котором она любила сидеть, теперь лежал расколотый ствол, но чем дальше она шла, тем больше узнавала вокруг. Вот изгиб ручья, следом за ним старый склон, далее идут три сосны, стоящие почти вплотную друг к другу, а за ними... Акали остановилась, когда увидела его. Дом — он стоял там же, на том же месте. Между деревьями, окружённый садом, который почти полностью скрывался в зелени. Несколько секунд она не двигалась, словно боялась, что если сделает шаг, видение исчезнет.

Дом был небольшим. Деревянные стены потемнели от времени, крыша покрылась мхом, но сама постройка выглядела удивительно крепкой. Ставни были закрыты. Вдоль крыльца вились растения. Рядом с фундаментом росли знакомые кусты. Акали нахмурилась, что-то было не так.
Слишком чисто. Она медленно двинулась вперёд. Трава вокруг дома была короткой. Не идеально подстриженной — это сразу бросалось в глаза, — но ухоженной. Кусты не разрослись бесконтрольно. Ветки некоторых деревьев были аккуратно обрезаны. На крыше не было толстого слоя опавших листьев, а возле стены стояло ведро: пустое и чистое. Недавно использованное. Акали остановилась. Кто-то здесь был. Она мгновенно стала другой. Все мысли исчезли. Тело само перешло в знакомое состояние — тихое, собранное, настороженное. Она опустилась ниже, почти растворяясь среди кустов. Взгляд скользнул по окнам. Закрыты. Следом на дверь. Заперта или нет — отсюда было не видно. Следы. На влажной земле возле крыльца виднелись отпечатки. Свежие, не сегодняшние, но и не старые. Акали медленно выпрямилась. Кто-то ухаживал за домом. Почему? Она не могла придумать ни одной причины — этот дом давно должен был быть заброшен, по крайней мере, так она считала. Она ведь уехала и не собиралась возвращаться. Никто не мог знать, вернётся ли она вообще. Она медленно обошла дом. С задней стороны было небольшое окно. Стекло слегка запотело от утренней прохлады. Она осторожно провела пальцами по раме. Пыль, но немного — слишком мало для дома, который годами стоит пустым.

Она почувствовала странный холод — не страх, что-то другое — почти детское ощущение, будто она случайно нашла дверь в давно забытое место, которое всё это время ждало её. Она вернулась к главному входу, постояла, словно стесняясь войти и только потом коснулась ручки. Дверь открылась, без скрипа. Акали замерла — это было невозможно. Старая дверь должна была застонать, как когда-то. Она прекрасно помнила этот звук: в детстве он раздражал её каждое утро. Стоило открыть дверь слишком резко — и дерево отзывалось длинным протяжным скрипом. Теперь дверь открылась почти бесшумно, выходит кто-то смазал петли.
Акали вошла и сразу же в пороге остановилась. Внутри пахло деревом. Сухими травами. Пылью. И чем-то едва уловимым, почти забытым. Дом был тихим. Настолько тихим, что она слышала собственное дыхание. Свет пробивался сквозь щели между ставнями тонкими золотистыми полосами. На стенах висели старые предметы, некоторые она узнала сразу, другие пришлось рассматривать дольше. Ничего не было переставлено. Почти ничего. Стол стоял там же, у окна. Старое кресло — у стены. Низкий шкаф — рядом с дверью. На полке лежали вещи, которые она не видела много лет. Она подошла к одной из них: маленькая деревянная фигурка, грубовато вырезанная, кривая, с нелепо большой головой. Акали взяла её в руки и вдруг вспомнила, что она сделала её сама, когда была совсем маленькой. Она хотела вырезать воина, а получилось что-то больше похожее на толстого зверька. Кто-то тогда долго смеялся — она уже не помнит кто конкретно, помнит, что тоже смеялась. Она закрыла глаза. И на секунду услышала это снова. Смех. Настоящий. Тёплый. Не тот, который вырывался из неё иногда после удачного задания. Другой. Беззаботный. Она медленно поставила фигурку обратно. Руки дрожали, совсем немного, но она заметила.

Она прошла дальше. На стене всё ещё висел старый свёрток ткани. В углу стояла тренировочная стойка. На ней не было оружия, только следы от него. Дерево было исцарапано, Акали подошла ближе. Провела пальцами по одной из зарубок. Здесь она тренировалась. Часами.
До боли в руках.
До усталости.
До тех пор, пока движения не начинали становиться автоматическими.
Тогда ей казалось, что мастерство — это способ стать свободной. Она ошибалась: мастерство стало клеткой, чем лучше она становилась, тем больше от неё требовали. Ещё одно задание, ещё одна цель, ещё одна ночь, ещё один человек, которого нужно было найти. Она посмотрела на тренировочную стойку. Теперь она понимала, что в какой-то момент перестала тренироваться ради себя. Она тренировалась ради того, чтобы быть полезной, чтобы соответствовать. Ради того, чтобы никто больше не мог назвать её слабой, а потом оказалось, что слабость не всегда является недостатком. Иногда слабость — это просто способность признать, что ты устал.
В дальнем углу комнаты стояла небольшая чашка. Акали нахмурилась,в ней были сухие листья. Она взяла её. Понюхала. Свежие, не очень старые. Кто-то недавно заваривал здесь чай. Она посмотрела вокруг. Дом был пуст, но кто-то приходил и делал это регулярно. Убирал, проветривал. Смазывал двери и поддерживал сад, а иногда зажигал огонь. Почему?
Акали почувствовала, как внутри поднимается тревога. Она мгновенно стала искать признаки чужого присутствия всюду: на столе, на полу, на окнах. В спальне, в кухне. Ничего. И всё же... Кто-то здесь заботился о её доме, не о доме вообще — о её доме. Она не знала, откуда взялась эта уверенность. Просто чувствовала.

Спальня оказалась почти такой же — это было самое страшное. Кровать, старый шкаф, небольшое окно. Всё тот же деревянный пол, даже маленькая царапина на стене осталась. Она помнила, как появилась. Она сама сделала её много лет назад, когда пыталась забраться на шкаф и сорвалась, тогда она разбила колено и долго злилась — теперь воспоминание показалось ей почти счастливым. Акали присела на край кровати: матрас был старым, но чистым. Она провела ладонью по покрывалу. Кто-то стирал его, совсем недавно. Глаза вдруг защипало и она резко отвернулась. Не позволила себе плакать. Она слишком долго жила так, чтобы не показывать слабость, даже себе, но дом не требовал от неё силы. Он просто был здесь. Ждал и именно это оказалось труднее всего.
Она поднялась и прошла в кухню — там было ещё несколько странностей. Дрова были сложены аккуратно. Не старые — свежие. Рядом стоял небольшой мешок с сушёными травами. На полке лежала новая свеча, кто-то заменил старую. Она подняла её, провела пальцем по воску — совсем недавно, не больше нескольких дней. Акали поставила свечу обратно и  вдруг услышала звук. Снаружи. Очень тихий. Шаг. Она замерла, всё тело напряглось., рука медленно потянулась к оружию. Ещё шаг, по гравию, спокойный, размеренный. Не крадущийся — это было странно. Человек не пытался скрыться., наоборот. Он шёл так, словно имел право быть здесь. Акали бесшумно отступила в тень возле стены. Дыхание замедлилось. Она стала ждать. Дверь оставалась открытой, пока снаружи доносился ветер. Шелестели листья, где-то в саду пела птица, а потом в дверном проёме появилась маленькая фигура. Акали едва заметно напряглась сильнее. Она ожидала увидеть человека, но на пороге стоял йордл.

Невысокий даже для представителя своего народа, с круглыми, выразительными глазами и большими ушами, которые слегка двигались, улавливая звуки леса. На нём была привычная одежда, а за спиной виднелось снаряжение, которое Акали узнала почти сразу.
Кеннен.
Он остановился, его маленькая фигура казалась почти нелепой среди высокого дверного проёма и густого леса за спиной, но Акали знала лучше. За этим небольшим телом скрывалась сила, которой она научилась опасаться ещё в юности. Молния, скорость, точность и та самая невозможная способность появляться там, где его никто не ждал. Кеннен посмотрел внутрь дома, потом — прямо на неё. Акали не шевельнулась и он тоже. На несколько мгновений они просто смотрели друг на друга. Столько лет прошло с момента их последней встречи. Она вдруг вспомнила, как впервые увидела его. Тогда ей казалось невероятным, что такой маленький человек может быть наставником, она едва не рассмеялась. Потом он избил её на тренировке, точнее, она сама так это называла. Кеннен называл это уроком. Она вспомнила, как после очередного поражения сидела на земле, злая, покрытая пылью и ссадинами, и смотрела на него снизу вверх. Он тогда сказал совсем немного про то, чтото размер не определяет силу,  скорость важнее массы, а тот кто позволяет ярости управлять собой, уже проиграл.
Она не поняла.
Не тогда.
Теперь — понимала.

Кеннен медленно вошёл, его шаги были почти неслышными. Он посмотрел на комнату, на старую мебель. Внимательно осмотрел тренировочную стойку, на  полку и на маленькую деревянную фигурку, которая теперь стояла не на своём месте — его взгляд задержался на ней и Акали заметила. Он тоже помнил, конечно, помнил — он и был тем, кто тогда смеялся. Кеннен всегда запоминал слишком много. Он подошёл к столу и поставил небольшой свёрток. Акали посмотрела на него. Внутри, судя по запаху, были травы и что-то съедобное. Простая еда, ничего особенного, но от этого почему-то стало ещё тяжелее. Она поняла — нн не пришёл проверить, действительно ли она вернулась. Он знал, вероятно, давно знал, что она рано или поздно появится и всё это время следил за домом. Не навязываясь и не требуя, просто оставляя место для неё.
Кеннен поднял взгляд, в его глазах не было привычной строгости. Не было раздражения, не было даже удивления, только усталое спокойствие.

Акали вдруг почувствовала себя ребёнком. И от этого стало почти больно.

— Ты вернулась, — тихо сказал Кеннен. Всего три слова. Она могла бы ответить. Могла рассказать ему обо всём. О городах, о заданиях, о людях, о крови, о ночах. О том, как много раз хотела вернуться и о том, как много раз не могла, но все слова застряли внутри, поэтому она просто кивнула.
Кеннен не стал спрашивать больше, он лишь посмотрел на неё ещё несколько секунд, потом его взгляд принялся блуждать по дому. Задерживался на старых стенах и на вещах, которые пережили годы. И Акали вдруг поняла, почему здесь всё осталось почти так же. Кеннен не сохранял дом ради прошлого, а ради возможности будущего, чтобы однажды, когда Акали всё-таки вернётся, ей было куда прийти.
Она опустила взгляд, в груди стало  не уютно и  тесно. Слишком тесно для той холодной, осторожной женщины, которой она привыкла быть. Кеннен молча прошёл к окну и открыл ставни, после чего в комнату хлынул солнечный свет. Золотые лучи легли на деревянный пол, осветили пыль в воздухе. Коснулись старой тренировочной стойки, полки, кровати и лица самой Акали. Она долго стояла посреди комнаты, взгляд её блуждал за  окном. Снаружи шелестели листья. Сад был зелёным. Над крышей кружили птицы. Ветер проходил между деревьями так же, как много лет назад. Ничего не изменилось. И изменилось всё.

Кеннен снова посмотрел на неё и на этот раз Акали не отвела взгляда. Она вдруг поняла, что возвращение домой не обязательно означает возвращение к тому, кем ты был. Иногда дом нужен не для того, чтобы вернуть прошлое. Иногда он нужен для того, чтобы человек наконец получил место, где может стать кем-то новым. Кеннен ничего больше не сказал. И Акали была ему за это благодарна, ибо впервые за много лет ей не нужно было объяснять, почему она ушла.
Не нужно было оправдываться за то, кем стала.
Не нужно было рассказывать о мёртвых.
Не нужно было доказывать, что она всё ещё достойна называться частью этого места.
Она просто стояла здесь.
Дома, а за открытым окном Иония продолжала жить. Шумели деревья, пели птицы, текла вода. Где-то далеко смеялись дети, пока солнце поднималось всё выше. И впервые за очень долгое время Акали позволила себе поверить, что её жизнь ещё не закончилась. Возможно, всё самое трудное только начиналось, но теперь ей не обязательно было проходить через это одной.

Ahri » Ари
League of Legends / Arcane » Лига Легенд / Аркейн

     

Ари — девятихвостая кицунэ, родившаяся в Ионии и посвятившая долгие годы поиску своего истинного предназначения. С самого детства она чувствовала, что отличается от окружающих, однако не понимала природы своей силы и не знала, откуда именно происходит её необычная сущность. В поисках ответов Ари постепенно научилась управлять магией, связанной с жизненной энергией и человеческими эмоциями. Её существование долгое время было связано с одиночеством и странствиями, поскольку Ари боялась собственной природы и того, что её способности могут причинить другим вред. Со временем она стала лучше понимать себя и научилась воспринимать свою силу не только как опасность, но и как часть собственной личности. Внешне Ари кажется уверенной, обаятельной и совершенно свободной от сомнений. Она легко привлекает внимание окружающих, умеет подстраиваться под обстоятельства и прекрасно чувствует эмоции других людей. Однако за этой уверенностью скрывается гораздо более сложный человек. Ари любопытна, эмоциональна и временами противоречива, а её стремление узнать больше о собственном прошлом постоянно сталкивается со страхом потерять контроль над собой. Она способна быть мягкой и заботливой, но в опасной ситуации быстро становится расчётливой и решительной. Для неё человеческие эмоции никогда не были чем-то простым: она чувствует их особенно остро и именно поэтому старается научиться принимать собственные чувства, а не позволять им управлять своей жизнью. Одной из самых важных частей её истории остаётся поиск своего прошлого. Долгое время Ари практически ничего не знала о происхождении своего народа и собственной природы, поэтому её путешествия стали не просто способом увидеть мир, но и попыткой собрать разрозненные части собственной истории. Она стремится понять, кем была до того, как обрела нынешнюю форму и силу, и почему её существование оказалось связано с человеческими воспоминаниями и жизненной энергией. По мере того как Ари узнаёт больше о мире и о себе, она постепенно учится ценить собственную жизнь и жизни тех, кого встречает на своём пути, стараясь больше не воспринимать чужие судьбы как случайный источник силы. В бою Ари становится значительно опаснее, чем можно было бы предположить по её спокойной и привлекательной внешности. Она использует магическую энергию, иллюзии и силу собственного очарования, способна заставить противника приблизиться к ней против его воли, а затем стремительно перемещается по полю боя, поражая врагов магическими зарядами. Её движения быстры и непредсказуемы, благодаря чему она редко вступает в прямое столкновение, предпочитая контролировать дистанцию и заставлять противника совершать ошибки. Однако сила для Ари никогда не была самоцелью. Чем больше она узнаёт о себе, тем сильнее понимает, что настоящая свобода заключается не в способности подчинять других, а в возможности самостоятельно выбирать, кем ей быть. И каким бы долгим ни оставался её путь, Ари продолжает искать собственное место в мире. Она больше не хочет быть лишь существом, которое существует за счёт чужих эмоций и воспоминаний, и постепенно учится воспринимать себя как самостоятельную личность со своими желаниями, привязанностями и ответственностью. Её прошлое всё ещё остаётся загадкой, однако теперь она не пытается убежать от него. Она идёт навстречу неизвестному, сохраняя в себе и осторожность, и любопытство, потому что понимает: чтобы узнать, кем она действительно является, ей придётся не только вспомнить своё прошлое, но и самой решить, какой станет её дальнейшая жизнь. K/DA В альтернативной вселенной K/DA Ари — мировая поп-звезда и лидер одноимённой музыкальной группы. Вместе с Акали, Эвелинн и Кай'Сой она выступает на крупнейших сценах, сочетая музыку, танцы и яркий сценический образ. Здесь Ари не является странствующей кицунэ из Ионии: её история строится вокруг музыкальной карьеры, популярности, творчества и постоянного стремления развиваться. При этом её природная харизма и уверенность остаются важной частью характера, превращая её в центральную фигуру группы и одну из самых узнаваемых исполнительниц этой вселенной.

пост

Корабль появился из утреннего тумана почти бесшумно. С моря Иония всегда казалась другой. Издали её берега не выглядели землёй, которую можно завоевать, разделить границами или обозначить на карте. Они словно возникали прямо из воды — тонкие полосы белых скал, темные уступы, поросшие деревьями склоны, острова, плавающие в серебристой дымке. Над всем этим висело мягкое розовое небо, и первые лучи солнца медленно касались верхушек древних сосен, бамбуковых рощ и цветущих садов. Акали стояла у самого борта. Она не спала всю ночь. Ветер трепал выбившиеся из-под капюшона пряди волос, приносил запах соли, водорослей и чего-то ещё — влажной земли, цветущих трав, далёкого дыма. Запах родины. Она не думала, что узнает его. Столько лет прошло, столько портов, столько чужих городов, столько ночей, проведённых под крышами, которые не принадлежали ей, или под открытым небом, где единственным потолком были звёзды. Она привыкла к чужим запахам. К крови на стали и маслу на оружии. К сырости подземелий и дыму сожженных деревень. К дешевому алкоголю в портовых тавернах и лошадиному поту. К холодному железу и запаху страха.
И потому этот простой запах мокрых листьев заставил её на мгновение закрыть глаза.

Иония. Она вернулась. Не победительницей, не героиней, не ученицей и даже не той девушкой, которая когда-то покинула эти берега. Она возвращалась человеком, которого сама порой не узнавала.
Корабль медленно шёл вдоль побережья. Чем ближе становилась земля, тем отчетливее проступали детали. На склонах росли деревья с красноватыми листьями. Между ними белели камни, покрытые мхом. Внизу, почти у самой воды, тянулись полосы золотистого песка. Где-то далеко, среди холмов, виднелись крыши домов. Их было немного. Иония никогда не любила тесноту — здесь даже человеческие поселения будто старались не мешать природе. Деревни прятались между садами. Дороги изгибались вокруг деревьев вместо того, чтобы срубать их. Мосты перебрасывались через ручьи там, где было проще оставить воду в покое. Ветер двигался по траве длинными волнами, и издалека казалось, будто сама земля дышит. Акали смотрела на всё это и чувствовала странную тяжесть в груди — она слишком долго представляла себе возвращение. Иногда в чужих городах, после очередного задания, она ложилась на жёсткую постель, не раздеваясь, и думала о доме. Она представляла лес, тишину, как идёт босиком по знакомой тропе. Представляла запах дождя. Иногда — голос матери, наставников, собственный смех, который теперь казался принадлежащим кому-то другому. Она представляла себе Акали, которой когда-то была и каждый раз эта девочка становилась немного моложе. Сначала ей было пятнадцать, потом четырнадцать, потом десять, а потом она переставала быть воином вовсе. Просто ребёнком, бегущим по траве — это воспоминание было почти болезненным. Потому что девочка не знала, что однажды ей придётся убивать.

Она не знала, каково это — держать оружие и понимать, что через несколько секунд другой человек перестанет дышать. Не знала, что смерть редко выглядит красиво. В историях о воинах она была стремительной. Чистой, почти поэтичной. На деле смерть была тяжёлой, грязной и удивительно обыденной: иногда человек просто падал — иногда пытался что-то сказать. Бывало хватался за рану обеими руками или смотрел на неё с таким удивлением, будто до последнего не верил, что это действительно происходит. Акали видела слишком много таких взглядов.
Первые убийства она помнила почти до мелочей. Последние — уже нет. И это пугало сильнее всего, память перестала различать лица. Она начала помнить только обстоятельства: холод, дождь, стены, кровь, крик, задание, цель, выполнено, уйти, следующее. Сначала она ненавидела это, а потом привыкла. Просто поняла, что привыкание — худшая из вещей, которые могли с ней произойти ибо ненависть означала, что внутри неё ещё что-то сопротивлялось, а равнодушие не сопротивлялось ничему.

Корабль продолжал идти. Солнце поднялось выше. Туман рассеялся окончательно, и Иония раскрылась перед ней во всём своём утреннем великолепии. На поверхности воды дрожали золотые дорожки света, а над лесами кружили белые птицы. Вдалеке между островами скользили маленькие рыбацкие лодки. На одном из берегов виднелись огромные деревья, чьи корни спускались прямо к воде. Их ветви были настолько широкими, что казались зелёными крышами над целыми участками побережья. Акали смотрела на них и вспоминала детство. Тогда ей казалось, что деревья здесь старше любого человека — теперь она знала, что это действительно так. Некоторые из них могли помнить несколько поколений.
Они переживали войны.
Переживали нашествия.
Переживали людей, которые приходили с мечами и уходили с пеплом на руках.
Деревья оставались. Реки продолжали течь. Трава прорастала сквозь следы пожаров. Цветы распускались там, где совсем недавно лежали мёртвые.
Иония не забывала, но и не позволяла прошлому остановить её. Акали завидовала ей. Она сама так не умела: прошлое не оставалось позади — оно ехало вместе с ней. В каждом шраме, в каждом движении. В привычке сидеть спиной к стене. В том, как рука сама находила оружие, если за дверью раздавался незнакомый звук. В том, что она почти никогда не засыпала глубоко. В том, что даже сейчас, глядя на родной берег, она автоматически оценивала расстояние до воды, количество людей на пристани, возможные пути отхода, места, где можно спрятаться.

Дом... Она мысленно произнесла это слово и тут же усомнилась. Домом ли всё ещё можно было назвать место, которое она покинула много лет назад?
Она изменилась. Изменилась и сама Иония. Изменились люди. Некоторые, кого она помнила, наверняка умерли, другие стали старше. Кто-то мог уехать — кто-то женился. У кого-то появились дети. А другие  могли вообще не вспомнить её.
Это было странно. Она провела годы, думая о возвращении, и почти ни разу не подумала о том, что возвращаться придётся не в прошлое. Прошлого больше не существовало — её ждало настоящее и оно было незнакомым.

За время странствий Акали привыкла к тому, что у каждого задания есть начало и конец. Ей давали имя, место, цель. Иногда причину, чаще — нет. Она приходила, наблюдала, ждала. Иногда несколько дней — иногда недели. Потом всё заканчивалось одним коротким движением и она уходила. Вначале ей хотелось знать, заслуживал ли человек смерти. Позже она спрашивала себя, имеет ли это значение. Ещё позже перестала спрашивать вообще. Она убивала убийц. Предателей. Наёмников. Шпионов. Тех, кто продавал людей. Тех, кто пытал. Тех, кто приходил с оружием туда, где люди не могли защититься. Она убеждала себя, что делает то, что необходимо, что защищает, что предотвращает будущую кровь, но иногда ей попадались люди, которые были не такими простыми. Среди них были те, кто совершал ужасные поступки и всё же любил своих детей.
Были те, кто убивал из страха.
Были те, кто однажды сделал нечто чудовищное и потом всю жизнь пытался искупить это.
Были те, кто действительно заслуживал наказания.
И были те, кого наказание просто настигало раньше, чем истина.
Акали ненавидела эти задания потому что, они заставляли её принимать решения, на которые никто не должен иметь права. Она часто думала о том, что значит быть убийцей. В какой момент человек перестаёт быть человеком и становится оружием? После первого убийства? После десятого? Сотого? Или тогда, когда начинает переставать считать?
Она не знала и ей не хотелось знать.

Один раз она провела почти месяц в северном городе, где постоянно шёл дождь. Она помнила этот дождь лучше, чем лицо своей цели. Дождь шёл утром. Днём. Ночью. Стекал по крышам, заполнял канавы. Превращал улицы в грязь. Она сидела под навесом и часами наблюдала за окном дома. Внутри жил человек, которого ей приказали убить. У него была семья. Жена, маленький сын, девочка постарше. По вечерам они ужинали вместе, смеялись, спорили. Акали видела, как отец помогал дочери делать уроки. Как однажды мальчик уснул прямо за столом, как жена накрыла его плечи тканью. И каждый вечер Акали откладывала выполнение. Не потому, что боялась, а хотела понять. Кем был этот человек до того, как стал её целью? И что изменится после его смерти? Ответа она не нашла — через двадцать семь дней она всё же вошла в дом. Утром, очень тихо. Потом вышла и долго стояла под дождём. В тот день ей впервые пришла в голову мысль, что иногда смерть одного человека вовсе не исправляет мир. Она лишь создаёт новую пустоту.
Акали посмотрела на свои руки, они лежали на деревянном борту. На пальцах были старые шрамы, небольшие, почти незаметные. Некоторые появились ещё в детстве. Другие — позже. Она провела большим пальцем по одному из них. Когда-то ей казалось, что шрамы делают воина сильнее — теперь она знала, что шрамы ничего не делают. Они просто остаются.

Солнце стало ярче. Корабль вошёл в спокойную бухту. Здесь вода была настолько прозрачной, что Акали видела камни на дне. Между ними двигались маленькие серебристые рыбки. На поверхности плавали лепестки. Откуда-то с берега их приносил ветер. Акали долго следила за ними. Она подумала, что в этом и была вся Иония, даже ветер здесь что-то приносил: лепестки, семена, запахи. Песни и воспоминания, а потом уносил их дальше. Ничто не принадлежало одному месту навсегда.
Когда корабль подошёл к пристани, Акали не сразу сошла. Она стояла на палубе и смотрела на берег. Люди двигались туда-сюда.

Кто-то разгружал корзины. Один ругался с торговцем, другой нёс ребёнка на руках. Совершенно обычное утро. Мир продолжал жить, не переставая удивлять её. После стольких лет ей почему-то казалось, что возвращение будет значительным событием, чтото сама Иония почувствует её появление. Леса зашумят громче, ветер остановится. Прошлое выйдет ей навстречу, но ничего подобного не произошло. Солнце просто продолжало подниматься. Кто-то смеялся, где-то лаяла собака. В воде плескалась рыба. На ветке ближайшего дерева сидела птица и чистила перья. И Акали вдруг поняла, что именно этого ей и не хватало.
Обычности. Жизни, которая не вращается вокруг смерти.
Она спустилась по трапу и ноги коснулись деревянных досок. Несколько секунд она просто стояла, потом сделала первый шаг. Земля под ногами была настоящей. Не палуба. Не чужая улица. Не камень забытого города.
Иония — она вернулась.

Дорога от пристани шла через лес. Акали могла бы двигаться быстрее, как она привыкла. Быстро, тихо и незаметно. Однако сегодня не торопилась. Ей хотелось слышать всё: шорох листьев, пение птиц, журчание ручья, далёкий звон колокольчика. Скрип старой деревянной изгороди. Ветер, проходящий между стволами. Под ногами мягко пружинил мох, на земле лежали опавшие лепестки. Где-то высоко над ней солнце пробивалось сквозь кроны, и пятна света медленно перемещались по траве. Девушка остановилась возле ручья и присела. Погрузила пальцы в воду. Холодная на ощупь, но чистая. Она умыла лицо. На мгновение ей снова было десять, потом двенадцать, следом четырнадцать. А потом она открыла глаза и увидела своё отражение. Из реки на неё смотрела взрослая женщина — не ребёнок, не ученица. Не та Акали, которая когда-то мечтала стать чем-то большим. Перед ней была та, кто пережила слишком многое. Она всмотрелась в собственное лицо. В нём не было прежней лёгкости, но и прежней растерянности тоже. Она стала другой, может быть, даже сильнее. Просто сила оказалась не такой, какой она представляла её в детстве. Сила не заключалась в том, чтобы не бояться и не в том, чтобы убивать быстрее. И сила точно не требовалась чтобы выполнять приказы, не задавая вопросов. Возможно, настоящая сила была в способности остановиться, посмотреть на свои руки. Признать, сколько крови осталось на них и всё равно решить, что следующая страница будет написана иначе.

Ближе к вечеру лес стал золотым. Девушка шла всё дальше. Небо между ветвями медленно темнело и первые звёзды появились над горами. Она слышала сверчков и видела светлячков, вспыхивающих в траве. На листьях уже собиралась первая роса, воздух становился прохладнее. И впервые за много лет ей не нужно было искать место, где можно спрятаться. Не было необходимости проверять окна, оставлять оружие рядом с рукой. Не нужно было ждать нападения. Она могла просто идти.
Впереди была ночь, а за ночью — утро и это почему-то казалось важнее всего. Будущее раньше представлялось ей коротким: следующее задание, следующая цель, следующая ночь. Теперь она впервые позволила себе подумать дальше. О доме, людях, тренировках. О том, чтобы снова научиться жить среди тех, кого не нужно защищать ценой собственной души. Она не знала, сможет ли. Не знала, простит ли себя, простят ли её другие. Не знала, осталось ли для неё место среди тех, кого она когда-то считала своими, но впервые за долгое время это были вопросы, на которые не требовалось отвечать немедленно. Она могла просто оставить их открытыми, как оставляют открытым окно в тихий вечер.

Ночь окончательно опустилась на Ионию, когда Акали вышла на небольшую поляну. Перед ней простирался склон, за которым виднелось море. В лунном свете оно казалось почти белым. Далеко внизу покачивались огни кораблей. Ветер принёс запах соли и она сняла капюшон ему на встречу. Долго стояла неподвижно, потом достала один из своих кунаев, осмотрела на его лезвие. Столько лет этот металл был продолжением её руки. Оружием. Защитой. Приговором. Она могла вспомнить десятки ночей, когда держала его именно так. Перед убийством и после убийства. Во время погони за добычей и когда сама убегала. Когда защищала тех, кто не мог защитить себя. Она не выбросила его и не стала от него отказываться. Это лишнее напоминание кем она теперь является. Оружием: безупречным и точным.  Просто убрала обратно, потому что прошлое нельзя уничтожить одним жестом — его можно только принять и идти дальше.
Акали подняла взгляд к небу. Звёзды казались такими же, как в детстве. Она почти рассмеялась от этой мысли. За все годы войны, убийств и странствий они не изменились.
Она изменилась. Мир изменился. А они всё ещё были там: тихие, равнодушные, прекрасные. И почему-то от этого становилось легче. Она подумала обо всех тех, кого убила. Она по-прежнему помнила каждое лицо, они всплывали в голове, чаще всего перед рассветом. О тех, кого не смогла спасти, о тех, кто ждал её и дождался, о тех, кто перестал ждать. О наставниках, матери. О своём прошлом,  своих ошибках,  будущем, которого она так долго боялась. Она не могла вернуть мёртвых,  стереть совершённое или стать прежней, но могла сделать то, чего не делала годами. Выбрать сама. Не приказ, не цель и не чужую волю. Себя. Акали медленно пошла дальше, её силуэт плавно растворился среди деревьев. За спиной оставалось море, а впереди темнел лес. Над ним светила луна. Иония принимала её обратно не словами, не объятиями и не обещаниями. Она принимала её ветром, шорохом травы, холодом ручья, запахом мокрой земли, светом луны на листьях и тишиной. Той самой тишиной, которой Акали когда-то боялась. Теперь она поняла, что тишина не была пустотой. В ней можно было услышать себя и впервые за долгие годы ей не хотелось заглушать этот голос. Она продолжала идти. Медленно. Осторожно. Однако, уже не прочь от чего-то, а навстречу. В поисках места для ночлега, среди раскидистых ветвей ионийских деревьев.

Утро пришло незаметно. Акали проснулась ещё до рассвета, когда лес оставался почти чёрным, а между деревьями висел тонкий серебристый туман. Ночь не принесла ей настоящего сна. Она несколько раз просыпалась от каждого шороха, по привычке проверяла пространство вокруг, прислушивалась к ветру, к птицам, к далёкому журчанию воды, но нападения не было. Никто не преследовал её иикому не было дела до того, где она спит. Эта мысль почему-то казалась непривычной. Некоторое время она просто лежала на земле, глядя в сереющее небо сквозь ветви, потом поднялась. Она ещё помнила, что её старый дом находился дальше. Она знала дорогу или, по крайней мере, думала, что знала.
Тропинка, которой она когда-то ходила почти каждый день, теперь заросла травой. Некоторые деревья стали выше, другие — толще. Там, где раньше был небольшой камень, на котором она любила сидеть, теперь лежал расколотый ствол, но чем дальше она шла, тем больше узнавала вокруг. Вот изгиб ручья, следом за ним старый склон, далее идут три сосны, стоящие почти вплотную друг к другу, а за ними... Акали остановилась, когда увидела его. Дом — он стоял там же, на том же месте. Между деревьями, окружённый садом, который почти полностью скрывался в зелени. Несколько секунд она не двигалась, словно боялась, что если сделает шаг, видение исчезнет.

Дом был небольшим. Деревянные стены потемнели от времени, крыша покрылась мхом, но сама постройка выглядела удивительно крепкой. Ставни были закрыты. Вдоль крыльца вились растения. Рядом с фундаментом росли знакомые кусты. Акали нахмурилась, что-то было не так.
Слишком чисто. Она медленно двинулась вперёд. Трава вокруг дома была короткой. Не идеально подстриженной — это сразу бросалось в глаза, — но ухоженной. Кусты не разрослись бесконтрольно. Ветки некоторых деревьев были аккуратно обрезаны. На крыше не было толстого слоя опавших листьев, а возле стены стояло ведро: пустое и чистое. Недавно использованное. Акали остановилась. Кто-то здесь был. Она мгновенно стала другой. Все мысли исчезли. Тело само перешло в знакомое состояние — тихое, собранное, настороженное. Она опустилась ниже, почти растворяясь среди кустов. Взгляд скользнул по окнам. Закрыты. Следом на дверь. Заперта или нет — отсюда было не видно. Следы. На влажной земле возле крыльца виднелись отпечатки. Свежие, не сегодняшние, но и не старые. Акали медленно выпрямилась. Кто-то ухаживал за домом. Почему? Она не могла придумать ни одной причины — этот дом давно должен был быть заброшен, по крайней мере, так она считала. Она ведь уехала и не собиралась возвращаться. Никто не мог знать, вернётся ли она вообще. Она медленно обошла дом. С задней стороны было небольшое окно. Стекло слегка запотело от утренней прохлады. Она осторожно провела пальцами по раме. Пыль, но немного — слишком мало для дома, который годами стоит пустым.

Она почувствовала странный холод — не страх, что-то другое — почти детское ощущение, будто она случайно нашла дверь в давно забытое место, которое всё это время ждало её. Она вернулась к главному входу, постояла, словно стесняясь войти и только потом коснулась ручки. Дверь открылась, без скрипа. Акали замерла — это было невозможно. Старая дверь должна была застонать, как когда-то. Она прекрасно помнила этот звук: в детстве он раздражал её каждое утро. Стоило открыть дверь слишком резко — и дерево отзывалось длинным протяжным скрипом. Теперь дверь открылась почти бесшумно, выходит кто-то смазал петли.
Акали вошла и сразу же в пороге остановилась. Внутри пахло деревом. Сухими травами. Пылью. И чем-то едва уловимым, почти забытым. Дом был тихим. Настолько тихим, что она слышала собственное дыхание. Свет пробивался сквозь щели между ставнями тонкими золотистыми полосами. На стенах висели старые предметы, некоторые она узнала сразу, другие пришлось рассматривать дольше. Ничего не было переставлено. Почти ничего. Стол стоял там же, у окна. Старое кресло — у стены. Низкий шкаф — рядом с дверью. На полке лежали вещи, которые она не видела много лет. Она подошла к одной из них: маленькая деревянная фигурка, грубовато вырезанная, кривая, с нелепо большой головой. Акали взяла её в руки и вдруг вспомнила, что она сделала её сама, когда была совсем маленькой. Она хотела вырезать воина, а получилось что-то больше похожее на толстого зверька. Кто-то тогда долго смеялся — она уже не помнит кто конкретно, помнит, что тоже смеялась. Она закрыла глаза. И на секунду услышала это снова. Смех. Настоящий. Тёплый. Не тот, который вырывался из неё иногда после удачного задания. Другой. Беззаботный. Она медленно поставила фигурку обратно. Руки дрожали, совсем немного, но она заметила.

Она прошла дальше. На стене всё ещё висел старый свёрток ткани. В углу стояла тренировочная стойка. На ней не было оружия, только следы от него. Дерево было исцарапано, Акали подошла ближе. Провела пальцами по одной из зарубок. Здесь она тренировалась. Часами.
До боли в руках.
До усталости.
До тех пор, пока движения не начинали становиться автоматическими.
Тогда ей казалось, что мастерство — это способ стать свободной. Она ошибалась: мастерство стало клеткой, чем лучше она становилась, тем больше от неё требовали. Ещё одно задание, ещё одна цель, ещё одна ночь, ещё один человек, которого нужно было найти. Она посмотрела на тренировочную стойку. Теперь она понимала, что в какой-то момент перестала тренироваться ради себя. Она тренировалась ради того, чтобы быть полезной, чтобы соответствовать. Ради того, чтобы никто больше не мог назвать её слабой, а потом оказалось, что слабость не всегда является недостатком. Иногда слабость — это просто способность признать, что ты устал.
В дальнем углу комнаты стояла небольшая чашка. Акали нахмурилась,в ней были сухие листья. Она взяла её. Понюхала. Свежие, не очень старые. Кто-то недавно заваривал здесь чай. Она посмотрела вокруг. Дом был пуст, но кто-то приходил и делал это регулярно. Убирал, проветривал. Смазывал двери и поддерживал сад, а иногда зажигал огонь. Почему?
Акали почувствовала, как внутри поднимается тревога. Она мгновенно стала искать признаки чужого присутствия всюду: на столе, на полу, на окнах. В спальне, в кухне. Ничего. И всё же... Кто-то здесь заботился о её доме, не о доме вообще — о её доме. Она не знала, откуда взялась эта уверенность. Просто чувствовала.

Спальня оказалась почти такой же — это было самое страшное. Кровать, старый шкаф, небольшое окно. Всё тот же деревянный пол, даже маленькая царапина на стене осталась. Она помнила, как появилась. Она сама сделала её много лет назад, когда пыталась забраться на шкаф и сорвалась, тогда она разбила колено и долго злилась — теперь воспоминание показалось ей почти счастливым. Акали присела на край кровати: матрас был старым, но чистым. Она провела ладонью по покрывалу. Кто-то стирал его, совсем недавно. Глаза вдруг защипало и она резко отвернулась. Не позволила себе плакать. Она слишком долго жила так, чтобы не показывать слабость, даже себе, но дом не требовал от неё силы. Он просто был здесь. Ждал и именно это оказалось труднее всего.
Она поднялась и прошла в кухню — там было ещё несколько странностей. Дрова были сложены аккуратно. Не старые — свежие. Рядом стоял небольшой мешок с сушёными травами. На полке лежала новая свеча, кто-то заменил старую. Она подняла её, провела пальцем по воску — совсем недавно, не больше нескольких дней. Акали поставила свечу обратно и  вдруг услышала звук. Снаружи. Очень тихий. Шаг. Она замерла, всё тело напряглось., рука медленно потянулась к оружию. Ещё шаг, по гравию, спокойный, размеренный. Не крадущийся — это было странно. Человек не пытался скрыться., наоборот. Он шёл так, словно имел право быть здесь. Акали бесшумно отступила в тень возле стены. Дыхание замедлилось. Она стала ждать. Дверь оставалась открытой, пока снаружи доносился ветер. Шелестели листья, где-то в саду пела птица, а потом в дверном проёме появилась маленькая фигура. Акали едва заметно напряглась сильнее. Она ожидала увидеть человека, но на пороге стоял йордл.

Невысокий даже для представителя своего народа, с круглыми, выразительными глазами и большими ушами, которые слегка двигались, улавливая звуки леса. На нём была привычная одежда, а за спиной виднелось снаряжение, которое Акали узнала почти сразу.
Кеннен.
Он остановился, его маленькая фигура казалась почти нелепой среди высокого дверного проёма и густого леса за спиной, но Акали знала лучше. За этим небольшим телом скрывалась сила, которой она научилась опасаться ещё в юности. Молния, скорость, точность и та самая невозможная способность появляться там, где его никто не ждал. Кеннен посмотрел внутрь дома, потом — прямо на неё. Акали не шевельнулась и он тоже. На несколько мгновений они просто смотрели друг на друга. Столько лет прошло с момента их последней встречи. Она вдруг вспомнила, как впервые увидела его. Тогда ей казалось невероятным, что такой маленький человек может быть наставником, она едва не рассмеялась. Потом он избил её на тренировке, точнее, она сама так это называла. Кеннен называл это уроком. Она вспомнила, как после очередного поражения сидела на земле, злая, покрытая пылью и ссадинами, и смотрела на него снизу вверх. Он тогда сказал совсем немного про то, чтото размер не определяет силу,  скорость важнее массы, а тот кто позволяет ярости управлять собой, уже проиграл.
Она не поняла.
Не тогда.
Теперь — понимала.

Кеннен медленно вошёл, его шаги были почти неслышными. Он посмотрел на комнату, на старую мебель. Внимательно осмотрел тренировочную стойку, на  полку и на маленькую деревянную фигурку, которая теперь стояла не на своём месте — его взгляд задержался на ней и Акали заметила. Он тоже помнил, конечно, помнил — он и был тем, кто тогда смеялся. Кеннен всегда запоминал слишком много. Он подошёл к столу и поставил небольшой свёрток. Акали посмотрела на него. Внутри, судя по запаху, были травы и что-то съедобное. Простая еда, ничего особенного, но от этого почему-то стало ещё тяжелее. Она поняла — нн не пришёл проверить, действительно ли она вернулась. Он знал, вероятно, давно знал, что она рано или поздно появится и всё это время следил за домом. Не навязываясь и не требуя, просто оставляя место для неё.
Кеннен поднял взгляд, в его глазах не было привычной строгости. Не было раздражения, не было даже удивления, только усталое спокойствие.

Акали вдруг почувствовала себя ребёнком. И от этого стало почти больно.

— Ты вернулась, — тихо сказал Кеннен. Всего три слова. Она могла бы ответить. Могла рассказать ему обо всём. О городах, о заданиях, о людях, о крови, о ночах. О том, как много раз хотела вернуться и о том, как много раз не могла, но все слова застряли внутри, поэтому она просто кивнула.
Кеннен не стал спрашивать больше, он лишь посмотрел на неё ещё несколько секунд, потом его взгляд принялся блуждать по дому. Задерживался на старых стенах и на вещах, которые пережили годы. И Акали вдруг поняла, почему здесь всё осталось почти так же. Кеннен не сохранял дом ради прошлого, а ради возможности будущего, чтобы однажды, когда Акали всё-таки вернётся, ей было куда прийти.
Она опустила взгляд, в груди стало  не уютно и  тесно. Слишком тесно для той холодной, осторожной женщины, которой она привыкла быть. Кеннен молча прошёл к окну и открыл ставни, после чего в комнату хлынул солнечный свет. Золотые лучи легли на деревянный пол, осветили пыль в воздухе. Коснулись старой тренировочной стойки, полки, кровати и лица самой Акали. Она долго стояла посреди комнаты, взгляд её блуждал за  окном. Снаружи шелестели листья. Сад был зелёным. Над крышей кружили птицы. Ветер проходил между деревьями так же, как много лет назад. Ничего не изменилось. И изменилось всё.

Кеннен снова посмотрел на неё и на этот раз Акали не отвела взгляда. Она вдруг поняла, что возвращение домой не обязательно означает возвращение к тому, кем ты был. Иногда дом нужен не для того, чтобы вернуть прошлое. Иногда он нужен для того, чтобы человек наконец получил место, где может стать кем-то новым. Кеннен ничего больше не сказал. И Акали была ему за это благодарна, ибо впервые за много лет ей не нужно было объяснять, почему она ушла.
Не нужно было оправдываться за то, кем стала.
Не нужно было рассказывать о мёртвых.
Не нужно было доказывать, что она всё ещё достойна называться частью этого места.
Она просто стояла здесь.
Дома, а за открытым окном Иония продолжала жить. Шумели деревья, пели птицы, текла вода. Где-то далеко смеялись дети, пока солнце поднималось всё выше. И впервые за очень долгое время Акали позволила себе поверить, что её жизнь ещё не закончилась. Возможно, всё самое трудное только начиналось, но теперь ей не обязательно было проходить через это одной.

Seraphine » Серафина
League of Legends / Arcane » Лига Легенд / Аркейн

   

Серафина — талантливая певица из Пилтовера, человек, способный слышать эмоции и чувства окружающих через музыку. С самого детства она обладала необычной способностью воспринимать звуки гораздо глубже, чем обычные люди, ощущая голоса и мелодии как нечто живое. Однако эта особенность долгое время была для неё скорее тяжёлым испытанием, чем даром. Мир вокруг казался слишком громким, а эмоции других людей постоянно проникали в её сознание. Со временем Серафина научилась принимать эту способность и использовать её для создания музыки, которая способна объединять людей. Она верит, что между Пилтовером и Зауном существует гораздо больше общего, чем привыкли видеть жители обоих городов, и стремится показать им это через своё творчество. Внешне Серафина кажется открытой, жизнерадостной и невероятно уверенной в себе девушкой. Она легко общается с окружающими, любит находиться на сцене и не боится выражать свои эмоции. Однако за этой яркостью скрывается человек, который очень тонко чувствует настроение других людей и потому иногда принимает чужие переживания слишком близко к сердцу. Серафина не стремится использовать свой дар исключительно ради собственной славы. Для неё музыка прежде всего является способом понять людей и позволить им услышать друг друга. Она умеет замечать то, что другие предпочитают скрывать, и именно поэтому старается не превращать свою способность в инструмент давления. Одной из самых важных частей её жизни остаётся стремление объединить Пилтовер и Заун. Серафина выросла в Пилтовере, однако благодаря своим способностям постоянно ощущала присутствие людей из обоих городов и постепенно начала понимать, насколько сильно их разделяют предрассудки и старые конфликты. Она не хочет выбирать одну сторону и объявлять другую своим врагом. Вместо этого Серафина верит, что искусство способно разрушить хотя бы часть существующих между ними границ. Её путь поэтому связан не с борьбой за власть, а с попыткой заставить людей услышать то, что они слишком долго отказывались слушать. В музыке Серафина находит не только способ самовыражения, но и возможность превращать множество отдельных голосов в нечто единое. Её выступления строятся вокруг голоса, мелодии и эмоциональной связи со слушателями. Она способна чувствовать настроение толпы и подстраиваться под него, превращая концерт в пространство, где совершенно разные люди на некоторое время становятся частью одного целого. Для Серафины сцена никогда не была просто местом, где ей должны аплодировать. Это место, где она может поделиться тем, что чувствует сама, и одновременно дать другим возможность почувствовать себя услышанными. Несмотря на мягкость и открытость, Серафина не является наивной. Она понимает, что одними песнями невозможно мгновенно исправить старые конфликты и изменить людей. Иногда ей приходится сталкиваться с непониманием, критикой и теми, кто считает её идеалы слишком далёкими от реальности. Однако она продолжает двигаться вперёд, потому что не хочет отказываться от мысли, что перемены могут начинаться с чего-то небольшого — с одной песни, одного разговора или одного человека, который наконец решился услышать другого. И каким бы сложным ни становился её путь, Серафина продолжает верить в силу музыки. Она не стремится стать героем, который решит все проблемы за остальных, и не считает себя человеком, способным единолично изменить мир. Её сила заключается в другом — в способности соединять людей, находить красоту в чужих голосах и превращать разрозненные эмоции в единую мелодию. Для неё музыка становится языком, который способен существовать там, где обычных слов уже недостаточно, а сама Серафина продолжает искать новые голоса, новые истории и новые мелодии, которые однажды смогут прозвучать вместе. K/DA В альтернативной вселенной K/DA Серафина — молодая певица и автор песен, получившая возможность работать вместе с участницами K/DA. В отличие от остальных участниц, она не была частью первоначального состава группы, однако её творчество и необычный музыкальный стиль привлекли внимание Ари и остальных девушек. Серафина становится для K/DA не просто дополнительным голосом, а человеком, который способен привнести в коллектив собственное звучание и свежий взгляд на музыку. В этой вселенной Серафина сохраняет свою эмоциональность, открытость и стремление находить связь с людьми через музыку. Она не пытается полностью изменить стиль K/DA или занять место кого-либо из участниц, предпочитая постепенно находить собственное пространство внутри коллектива. Её выступления отличаются особой эмоциональностью, а взаимодействие с публикой остаётся одной из её главных сильных сторон. Для Серафины участие в K/DA становится возможностью выйти на мировую сцену, встретить людей с совершенно разными историями и доказать, что даже разные музыкальные голоса способны звучать гармонично вместе.

пост

Корабль появился из утреннего тумана почти бесшумно. С моря Иония всегда казалась другой. Издали её берега не выглядели землёй, которую можно завоевать, разделить границами или обозначить на карте. Они словно возникали прямо из воды — тонкие полосы белых скал, темные уступы, поросшие деревьями склоны, острова, плавающие в серебристой дымке. Над всем этим висело мягкое розовое небо, и первые лучи солнца медленно касались верхушек древних сосен, бамбуковых рощ и цветущих садов. Акали стояла у самого борта. Она не спала всю ночь. Ветер трепал выбившиеся из-под капюшона пряди волос, приносил запах соли, водорослей и чего-то ещё — влажной земли, цветущих трав, далёкого дыма. Запах родины. Она не думала, что узнает его. Столько лет прошло, столько портов, столько чужих городов, столько ночей, проведённых под крышами, которые не принадлежали ей, или под открытым небом, где единственным потолком были звёзды. Она привыкла к чужим запахам. К крови на стали и маслу на оружии. К сырости подземелий и дыму сожженных деревень. К дешевому алкоголю в портовых тавернах и лошадиному поту. К холодному железу и запаху страха.
И потому этот простой запах мокрых листьев заставил её на мгновение закрыть глаза.

Иония. Она вернулась. Не победительницей, не героиней, не ученицей и даже не той девушкой, которая когда-то покинула эти берега. Она возвращалась человеком, которого сама порой не узнавала.
Корабль медленно шёл вдоль побережья. Чем ближе становилась земля, тем отчетливее проступали детали. На склонах росли деревья с красноватыми листьями. Между ними белели камни, покрытые мхом. Внизу, почти у самой воды, тянулись полосы золотистого песка. Где-то далеко, среди холмов, виднелись крыши домов. Их было немного. Иония никогда не любила тесноту — здесь даже человеческие поселения будто старались не мешать природе. Деревни прятались между садами. Дороги изгибались вокруг деревьев вместо того, чтобы срубать их. Мосты перебрасывались через ручьи там, где было проще оставить воду в покое. Ветер двигался по траве длинными волнами, и издалека казалось, будто сама земля дышит. Акали смотрела на всё это и чувствовала странную тяжесть в груди — она слишком долго представляла себе возвращение. Иногда в чужих городах, после очередного задания, она ложилась на жёсткую постель, не раздеваясь, и думала о доме. Она представляла лес, тишину, как идёт босиком по знакомой тропе. Представляла запах дождя. Иногда — голос матери, наставников, собственный смех, который теперь казался принадлежащим кому-то другому. Она представляла себе Акали, которой когда-то была и каждый раз эта девочка становилась немного моложе. Сначала ей было пятнадцать, потом четырнадцать, потом десять, а потом она переставала быть воином вовсе. Просто ребёнком, бегущим по траве — это воспоминание было почти болезненным. Потому что девочка не знала, что однажды ей придётся убивать.

Она не знала, каково это — держать оружие и понимать, что через несколько секунд другой человек перестанет дышать. Не знала, что смерть редко выглядит красиво. В историях о воинах она была стремительной. Чистой, почти поэтичной. На деле смерть была тяжёлой, грязной и удивительно обыденной: иногда человек просто падал — иногда пытался что-то сказать. Бывало хватался за рану обеими руками или смотрел на неё с таким удивлением, будто до последнего не верил, что это действительно происходит. Акали видела слишком много таких взглядов.
Первые убийства она помнила почти до мелочей. Последние — уже нет. И это пугало сильнее всего, память перестала различать лица. Она начала помнить только обстоятельства: холод, дождь, стены, кровь, крик, задание, цель, выполнено, уйти, следующее. Сначала она ненавидела это, а потом привыкла. Просто поняла, что привыкание — худшая из вещей, которые могли с ней произойти ибо ненависть означала, что внутри неё ещё что-то сопротивлялось, а равнодушие не сопротивлялось ничему.

Корабль продолжал идти. Солнце поднялось выше. Туман рассеялся окончательно, и Иония раскрылась перед ней во всём своём утреннем великолепии. На поверхности воды дрожали золотые дорожки света, а над лесами кружили белые птицы. Вдалеке между островами скользили маленькие рыбацкие лодки. На одном из берегов виднелись огромные деревья, чьи корни спускались прямо к воде. Их ветви были настолько широкими, что казались зелёными крышами над целыми участками побережья. Акали смотрела на них и вспоминала детство. Тогда ей казалось, что деревья здесь старше любого человека — теперь она знала, что это действительно так. Некоторые из них могли помнить несколько поколений.
Они переживали войны.
Переживали нашествия.
Переживали людей, которые приходили с мечами и уходили с пеплом на руках.
Деревья оставались. Реки продолжали течь. Трава прорастала сквозь следы пожаров. Цветы распускались там, где совсем недавно лежали мёртвые.
Иония не забывала, но и не позволяла прошлому остановить её. Акали завидовала ей. Она сама так не умела: прошлое не оставалось позади — оно ехало вместе с ней. В каждом шраме, в каждом движении. В привычке сидеть спиной к стене. В том, как рука сама находила оружие, если за дверью раздавался незнакомый звук. В том, что она почти никогда не засыпала глубоко. В том, что даже сейчас, глядя на родной берег, она автоматически оценивала расстояние до воды, количество людей на пристани, возможные пути отхода, места, где можно спрятаться.

Дом... Она мысленно произнесла это слово и тут же усомнилась. Домом ли всё ещё можно было назвать место, которое она покинула много лет назад?
Она изменилась. Изменилась и сама Иония. Изменились люди. Некоторые, кого она помнила, наверняка умерли, другие стали старше. Кто-то мог уехать — кто-то женился. У кого-то появились дети. А другие  могли вообще не вспомнить её.
Это было странно. Она провела годы, думая о возвращении, и почти ни разу не подумала о том, что возвращаться придётся не в прошлое. Прошлого больше не существовало — её ждало настоящее и оно было незнакомым.

За время странствий Акали привыкла к тому, что у каждого задания есть начало и конец. Ей давали имя, место, цель. Иногда причину, чаще — нет. Она приходила, наблюдала, ждала. Иногда несколько дней — иногда недели. Потом всё заканчивалось одним коротким движением и она уходила. Вначале ей хотелось знать, заслуживал ли человек смерти. Позже она спрашивала себя, имеет ли это значение. Ещё позже перестала спрашивать вообще. Она убивала убийц. Предателей. Наёмников. Шпионов. Тех, кто продавал людей. Тех, кто пытал. Тех, кто приходил с оружием туда, где люди не могли защититься. Она убеждала себя, что делает то, что необходимо, что защищает, что предотвращает будущую кровь, но иногда ей попадались люди, которые были не такими простыми. Среди них были те, кто совершал ужасные поступки и всё же любил своих детей.
Были те, кто убивал из страха.
Были те, кто однажды сделал нечто чудовищное и потом всю жизнь пытался искупить это.
Были те, кто действительно заслуживал наказания.
И были те, кого наказание просто настигало раньше, чем истина.
Акали ненавидела эти задания потому что, они заставляли её принимать решения, на которые никто не должен иметь права. Она часто думала о том, что значит быть убийцей. В какой момент человек перестаёт быть человеком и становится оружием? После первого убийства? После десятого? Сотого? Или тогда, когда начинает переставать считать?
Она не знала и ей не хотелось знать.

Один раз она провела почти месяц в северном городе, где постоянно шёл дождь. Она помнила этот дождь лучше, чем лицо своей цели. Дождь шёл утром. Днём. Ночью. Стекал по крышам, заполнял канавы. Превращал улицы в грязь. Она сидела под навесом и часами наблюдала за окном дома. Внутри жил человек, которого ей приказали убить. У него была семья. Жена, маленький сын, девочка постарше. По вечерам они ужинали вместе, смеялись, спорили. Акали видела, как отец помогал дочери делать уроки. Как однажды мальчик уснул прямо за столом, как жена накрыла его плечи тканью. И каждый вечер Акали откладывала выполнение. Не потому, что боялась, а хотела понять. Кем был этот человек до того, как стал её целью? И что изменится после его смерти? Ответа она не нашла — через двадцать семь дней она всё же вошла в дом. Утром, очень тихо. Потом вышла и долго стояла под дождём. В тот день ей впервые пришла в голову мысль, что иногда смерть одного человека вовсе не исправляет мир. Она лишь создаёт новую пустоту.
Акали посмотрела на свои руки, они лежали на деревянном борту. На пальцах были старые шрамы, небольшие, почти незаметные. Некоторые появились ещё в детстве. Другие — позже. Она провела большим пальцем по одному из них. Когда-то ей казалось, что шрамы делают воина сильнее — теперь она знала, что шрамы ничего не делают. Они просто остаются.

Солнце стало ярче. Корабль вошёл в спокойную бухту. Здесь вода была настолько прозрачной, что Акали видела камни на дне. Между ними двигались маленькие серебристые рыбки. На поверхности плавали лепестки. Откуда-то с берега их приносил ветер. Акали долго следила за ними. Она подумала, что в этом и была вся Иония, даже ветер здесь что-то приносил: лепестки, семена, запахи. Песни и воспоминания, а потом уносил их дальше. Ничто не принадлежало одному месту навсегда.
Когда корабль подошёл к пристани, Акали не сразу сошла. Она стояла на палубе и смотрела на берег. Люди двигались туда-сюда.

Кто-то разгружал корзины. Один ругался с торговцем, другой нёс ребёнка на руках. Совершенно обычное утро. Мир продолжал жить, не переставая удивлять её. После стольких лет ей почему-то казалось, что возвращение будет значительным событием, чтото сама Иония почувствует её появление. Леса зашумят громче, ветер остановится. Прошлое выйдет ей навстречу, но ничего подобного не произошло. Солнце просто продолжало подниматься. Кто-то смеялся, где-то лаяла собака. В воде плескалась рыба. На ветке ближайшего дерева сидела птица и чистила перья. И Акали вдруг поняла, что именно этого ей и не хватало.
Обычности. Жизни, которая не вращается вокруг смерти.
Она спустилась по трапу и ноги коснулись деревянных досок. Несколько секунд она просто стояла, потом сделала первый шаг. Земля под ногами была настоящей. Не палуба. Не чужая улица. Не камень забытого города.
Иония — она вернулась.

Дорога от пристани шла через лес. Акали могла бы двигаться быстрее, как она привыкла. Быстро, тихо и незаметно. Однако сегодня не торопилась. Ей хотелось слышать всё: шорох листьев, пение птиц, журчание ручья, далёкий звон колокольчика. Скрип старой деревянной изгороди. Ветер, проходящий между стволами. Под ногами мягко пружинил мох, на земле лежали опавшие лепестки. Где-то высоко над ней солнце пробивалось сквозь кроны, и пятна света медленно перемещались по траве. Девушка остановилась возле ручья и присела. Погрузила пальцы в воду. Холодная на ощупь, но чистая. Она умыла лицо. На мгновение ей снова было десять, потом двенадцать, следом четырнадцать. А потом она открыла глаза и увидела своё отражение. Из реки на неё смотрела взрослая женщина — не ребёнок, не ученица. Не та Акали, которая когда-то мечтала стать чем-то большим. Перед ней была та, кто пережила слишком многое. Она всмотрелась в собственное лицо. В нём не было прежней лёгкости, но и прежней растерянности тоже. Она стала другой, может быть, даже сильнее. Просто сила оказалась не такой, какой она представляла её в детстве. Сила не заключалась в том, чтобы не бояться и не в том, чтобы убивать быстрее. И сила точно не требовалась чтобы выполнять приказы, не задавая вопросов. Возможно, настоящая сила была в способности остановиться, посмотреть на свои руки. Признать, сколько крови осталось на них и всё равно решить, что следующая страница будет написана иначе.

Ближе к вечеру лес стал золотым. Девушка шла всё дальше. Небо между ветвями медленно темнело и первые звёзды появились над горами. Она слышала сверчков и видела светлячков, вспыхивающих в траве. На листьях уже собиралась первая роса, воздух становился прохладнее. И впервые за много лет ей не нужно было искать место, где можно спрятаться. Не было необходимости проверять окна, оставлять оружие рядом с рукой. Не нужно было ждать нападения. Она могла просто идти.
Впереди была ночь, а за ночью — утро и это почему-то казалось важнее всего. Будущее раньше представлялось ей коротким: следующее задание, следующая цель, следующая ночь. Теперь она впервые позволила себе подумать дальше. О доме, людях, тренировках. О том, чтобы снова научиться жить среди тех, кого не нужно защищать ценой собственной души. Она не знала, сможет ли. Не знала, простит ли себя, простят ли её другие. Не знала, осталось ли для неё место среди тех, кого она когда-то считала своими, но впервые за долгое время это были вопросы, на которые не требовалось отвечать немедленно. Она могла просто оставить их открытыми, как оставляют открытым окно в тихий вечер.

Ночь окончательно опустилась на Ионию, когда Акали вышла на небольшую поляну. Перед ней простирался склон, за которым виднелось море. В лунном свете оно казалось почти белым. Далеко внизу покачивались огни кораблей. Ветер принёс запах соли и она сняла капюшон ему на встречу. Долго стояла неподвижно, потом достала один из своих кунаев, осмотрела на его лезвие. Столько лет этот металл был продолжением её руки. Оружием. Защитой. Приговором. Она могла вспомнить десятки ночей, когда держала его именно так. Перед убийством и после убийства. Во время погони за добычей и когда сама убегала. Когда защищала тех, кто не мог защитить себя. Она не выбросила его и не стала от него отказываться. Это лишнее напоминание кем она теперь является. Оружием: безупречным и точным.  Просто убрала обратно, потому что прошлое нельзя уничтожить одним жестом — его можно только принять и идти дальше.
Акали подняла взгляд к небу. Звёзды казались такими же, как в детстве. Она почти рассмеялась от этой мысли. За все годы войны, убийств и странствий они не изменились.
Она изменилась. Мир изменился. А они всё ещё были там: тихие, равнодушные, прекрасные. И почему-то от этого становилось легче. Она подумала обо всех тех, кого убила. Она по-прежнему помнила каждое лицо, они всплывали в голове, чаще всего перед рассветом. О тех, кого не смогла спасти, о тех, кто ждал её и дождался, о тех, кто перестал ждать. О наставниках, матери. О своём прошлом,  своих ошибках,  будущем, которого она так долго боялась. Она не могла вернуть мёртвых,  стереть совершённое или стать прежней, но могла сделать то, чего не делала годами. Выбрать сама. Не приказ, не цель и не чужую волю. Себя. Акали медленно пошла дальше, её силуэт плавно растворился среди деревьев. За спиной оставалось море, а впереди темнел лес. Над ним светила луна. Иония принимала её обратно не словами, не объятиями и не обещаниями. Она принимала её ветром, шорохом травы, холодом ручья, запахом мокрой земли, светом луны на листьях и тишиной. Той самой тишиной, которой Акали когда-то боялась. Теперь она поняла, что тишина не была пустотой. В ней можно было услышать себя и впервые за долгие годы ей не хотелось заглушать этот голос. Она продолжала идти. Медленно. Осторожно. Однако, уже не прочь от чего-то, а навстречу. В поисках места для ночлега, среди раскидистых ветвей ионийских деревьев.

Утро пришло незаметно. Акали проснулась ещё до рассвета, когда лес оставался почти чёрным, а между деревьями висел тонкий серебристый туман. Ночь не принесла ей настоящего сна. Она несколько раз просыпалась от каждого шороха, по привычке проверяла пространство вокруг, прислушивалась к ветру, к птицам, к далёкому журчанию воды, но нападения не было. Никто не преследовал её иикому не было дела до того, где она спит. Эта мысль почему-то казалась непривычной. Некоторое время она просто лежала на земле, глядя в сереющее небо сквозь ветви, потом поднялась. Она ещё помнила, что её старый дом находился дальше. Она знала дорогу или, по крайней мере, думала, что знала.
Тропинка, которой она когда-то ходила почти каждый день, теперь заросла травой. Некоторые деревья стали выше, другие — толще. Там, где раньше был небольшой камень, на котором она любила сидеть, теперь лежал расколотый ствол, но чем дальше она шла, тем больше узнавала вокруг. Вот изгиб ручья, следом за ним старый склон, далее идут три сосны, стоящие почти вплотную друг к другу, а за ними... Акали остановилась, когда увидела его. Дом — он стоял там же, на том же месте. Между деревьями, окружённый садом, который почти полностью скрывался в зелени. Несколько секунд она не двигалась, словно боялась, что если сделает шаг, видение исчезнет.

Дом был небольшим. Деревянные стены потемнели от времени, крыша покрылась мхом, но сама постройка выглядела удивительно крепкой. Ставни были закрыты. Вдоль крыльца вились растения. Рядом с фундаментом росли знакомые кусты. Акали нахмурилась, что-то было не так.
Слишком чисто. Она медленно двинулась вперёд. Трава вокруг дома была короткой. Не идеально подстриженной — это сразу бросалось в глаза, — но ухоженной. Кусты не разрослись бесконтрольно. Ветки некоторых деревьев были аккуратно обрезаны. На крыше не было толстого слоя опавших листьев, а возле стены стояло ведро: пустое и чистое. Недавно использованное. Акали остановилась. Кто-то здесь был. Она мгновенно стала другой. Все мысли исчезли. Тело само перешло в знакомое состояние — тихое, собранное, настороженное. Она опустилась ниже, почти растворяясь среди кустов. Взгляд скользнул по окнам. Закрыты. Следом на дверь. Заперта или нет — отсюда было не видно. Следы. На влажной земле возле крыльца виднелись отпечатки. Свежие, не сегодняшние, но и не старые. Акали медленно выпрямилась. Кто-то ухаживал за домом. Почему? Она не могла придумать ни одной причины — этот дом давно должен был быть заброшен, по крайней мере, так она считала. Она ведь уехала и не собиралась возвращаться. Никто не мог знать, вернётся ли она вообще. Она медленно обошла дом. С задней стороны было небольшое окно. Стекло слегка запотело от утренней прохлады. Она осторожно провела пальцами по раме. Пыль, но немного — слишком мало для дома, который годами стоит пустым.

Она почувствовала странный холод — не страх, что-то другое — почти детское ощущение, будто она случайно нашла дверь в давно забытое место, которое всё это время ждало её. Она вернулась к главному входу, постояла, словно стесняясь войти и только потом коснулась ручки. Дверь открылась, без скрипа. Акали замерла — это было невозможно. Старая дверь должна была застонать, как когда-то. Она прекрасно помнила этот звук: в детстве он раздражал её каждое утро. Стоило открыть дверь слишком резко — и дерево отзывалось длинным протяжным скрипом. Теперь дверь открылась почти бесшумно, выходит кто-то смазал петли.
Акали вошла и сразу же в пороге остановилась. Внутри пахло деревом. Сухими травами. Пылью. И чем-то едва уловимым, почти забытым. Дом был тихим. Настолько тихим, что она слышала собственное дыхание. Свет пробивался сквозь щели между ставнями тонкими золотистыми полосами. На стенах висели старые предметы, некоторые она узнала сразу, другие пришлось рассматривать дольше. Ничего не было переставлено. Почти ничего. Стол стоял там же, у окна. Старое кресло — у стены. Низкий шкаф — рядом с дверью. На полке лежали вещи, которые она не видела много лет. Она подошла к одной из них: маленькая деревянная фигурка, грубовато вырезанная, кривая, с нелепо большой головой. Акали взяла её в руки и вдруг вспомнила, что она сделала её сама, когда была совсем маленькой. Она хотела вырезать воина, а получилось что-то больше похожее на толстого зверька. Кто-то тогда долго смеялся — она уже не помнит кто конкретно, помнит, что тоже смеялась. Она закрыла глаза. И на секунду услышала это снова. Смех. Настоящий. Тёплый. Не тот, который вырывался из неё иногда после удачного задания. Другой. Беззаботный. Она медленно поставила фигурку обратно. Руки дрожали, совсем немного, но она заметила.

Она прошла дальше. На стене всё ещё висел старый свёрток ткани. В углу стояла тренировочная стойка. На ней не было оружия, только следы от него. Дерево было исцарапано, Акали подошла ближе. Провела пальцами по одной из зарубок. Здесь она тренировалась. Часами.
До боли в руках.
До усталости.
До тех пор, пока движения не начинали становиться автоматическими.
Тогда ей казалось, что мастерство — это способ стать свободной. Она ошибалась: мастерство стало клеткой, чем лучше она становилась, тем больше от неё требовали. Ещё одно задание, ещё одна цель, ещё одна ночь, ещё один человек, которого нужно было найти. Она посмотрела на тренировочную стойку. Теперь она понимала, что в какой-то момент перестала тренироваться ради себя. Она тренировалась ради того, чтобы быть полезной, чтобы соответствовать. Ради того, чтобы никто больше не мог назвать её слабой, а потом оказалось, что слабость не всегда является недостатком. Иногда слабость — это просто способность признать, что ты устал.
В дальнем углу комнаты стояла небольшая чашка. Акали нахмурилась,в ней были сухие листья. Она взяла её. Понюхала. Свежие, не очень старые. Кто-то недавно заваривал здесь чай. Она посмотрела вокруг. Дом был пуст, но кто-то приходил и делал это регулярно. Убирал, проветривал. Смазывал двери и поддерживал сад, а иногда зажигал огонь. Почему?
Акали почувствовала, как внутри поднимается тревога. Она мгновенно стала искать признаки чужого присутствия всюду: на столе, на полу, на окнах. В спальне, в кухне. Ничего. И всё же... Кто-то здесь заботился о её доме, не о доме вообще — о её доме. Она не знала, откуда взялась эта уверенность. Просто чувствовала.

Спальня оказалась почти такой же — это было самое страшное. Кровать, старый шкаф, небольшое окно. Всё тот же деревянный пол, даже маленькая царапина на стене осталась. Она помнила, как появилась. Она сама сделала её много лет назад, когда пыталась забраться на шкаф и сорвалась, тогда она разбила колено и долго злилась — теперь воспоминание показалось ей почти счастливым. Акали присела на край кровати: матрас был старым, но чистым. Она провела ладонью по покрывалу. Кто-то стирал его, совсем недавно. Глаза вдруг защипало и она резко отвернулась. Не позволила себе плакать. Она слишком долго жила так, чтобы не показывать слабость, даже себе, но дом не требовал от неё силы. Он просто был здесь. Ждал и именно это оказалось труднее всего.
Она поднялась и прошла в кухню — там было ещё несколько странностей. Дрова были сложены аккуратно. Не старые — свежие. Рядом стоял небольшой мешок с сушёными травами. На полке лежала новая свеча, кто-то заменил старую. Она подняла её, провела пальцем по воску — совсем недавно, не больше нескольких дней. Акали поставила свечу обратно и  вдруг услышала звук. Снаружи. Очень тихий. Шаг. Она замерла, всё тело напряглось., рука медленно потянулась к оружию. Ещё шаг, по гравию, спокойный, размеренный. Не крадущийся — это было странно. Человек не пытался скрыться., наоборот. Он шёл так, словно имел право быть здесь. Акали бесшумно отступила в тень возле стены. Дыхание замедлилось. Она стала ждать. Дверь оставалась открытой, пока снаружи доносился ветер. Шелестели листья, где-то в саду пела птица, а потом в дверном проёме появилась маленькая фигура. Акали едва заметно напряглась сильнее. Она ожидала увидеть человека, но на пороге стоял йордл.

Невысокий даже для представителя своего народа, с круглыми, выразительными глазами и большими ушами, которые слегка двигались, улавливая звуки леса. На нём была привычная одежда, а за спиной виднелось снаряжение, которое Акали узнала почти сразу.
Кеннен.
Он остановился, его маленькая фигура казалась почти нелепой среди высокого дверного проёма и густого леса за спиной, но Акали знала лучше. За этим небольшим телом скрывалась сила, которой она научилась опасаться ещё в юности. Молния, скорость, точность и та самая невозможная способность появляться там, где его никто не ждал. Кеннен посмотрел внутрь дома, потом — прямо на неё. Акали не шевельнулась и он тоже. На несколько мгновений они просто смотрели друг на друга. Столько лет прошло с момента их последней встречи. Она вдруг вспомнила, как впервые увидела его. Тогда ей казалось невероятным, что такой маленький человек может быть наставником, она едва не рассмеялась. Потом он избил её на тренировке, точнее, она сама так это называла. Кеннен называл это уроком. Она вспомнила, как после очередного поражения сидела на земле, злая, покрытая пылью и ссадинами, и смотрела на него снизу вверх. Он тогда сказал совсем немного про то, чтото размер не определяет силу,  скорость важнее массы, а тот кто позволяет ярости управлять собой, уже проиграл.
Она не поняла.
Не тогда.
Теперь — понимала.

Кеннен медленно вошёл, его шаги были почти неслышными. Он посмотрел на комнату, на старую мебель. Внимательно осмотрел тренировочную стойку, на  полку и на маленькую деревянную фигурку, которая теперь стояла не на своём месте — его взгляд задержался на ней и Акали заметила. Он тоже помнил, конечно, помнил — он и был тем, кто тогда смеялся. Кеннен всегда запоминал слишком много. Он подошёл к столу и поставил небольшой свёрток. Акали посмотрела на него. Внутри, судя по запаху, были травы и что-то съедобное. Простая еда, ничего особенного, но от этого почему-то стало ещё тяжелее. Она поняла — нн не пришёл проверить, действительно ли она вернулась. Он знал, вероятно, давно знал, что она рано или поздно появится и всё это время следил за домом. Не навязываясь и не требуя, просто оставляя место для неё.
Кеннен поднял взгляд, в его глазах не было привычной строгости. Не было раздражения, не было даже удивления, только усталое спокойствие.

Акали вдруг почувствовала себя ребёнком. И от этого стало почти больно.

— Ты вернулась, — тихо сказал Кеннен. Всего три слова. Она могла бы ответить. Могла рассказать ему обо всём. О городах, о заданиях, о людях, о крови, о ночах. О том, как много раз хотела вернуться и о том, как много раз не могла, но все слова застряли внутри, поэтому она просто кивнула.
Кеннен не стал спрашивать больше, он лишь посмотрел на неё ещё несколько секунд, потом его взгляд принялся блуждать по дому. Задерживался на старых стенах и на вещах, которые пережили годы. И Акали вдруг поняла, почему здесь всё осталось почти так же. Кеннен не сохранял дом ради прошлого, а ради возможности будущего, чтобы однажды, когда Акали всё-таки вернётся, ей было куда прийти.
Она опустила взгляд, в груди стало  не уютно и  тесно. Слишком тесно для той холодной, осторожной женщины, которой она привыкла быть. Кеннен молча прошёл к окну и открыл ставни, после чего в комнату хлынул солнечный свет. Золотые лучи легли на деревянный пол, осветили пыль в воздухе. Коснулись старой тренировочной стойки, полки, кровати и лица самой Акали. Она долго стояла посреди комнаты, взгляд её блуждал за  окном. Снаружи шелестели листья. Сад был зелёным. Над крышей кружили птицы. Ветер проходил между деревьями так же, как много лет назад. Ничего не изменилось. И изменилось всё.

Кеннен снова посмотрел на неё и на этот раз Акали не отвела взгляда. Она вдруг поняла, что возвращение домой не обязательно означает возвращение к тому, кем ты был. Иногда дом нужен не для того, чтобы вернуть прошлое. Иногда он нужен для того, чтобы человек наконец получил место, где может стать кем-то новым. Кеннен ничего больше не сказал. И Акали была ему за это благодарна, ибо впервые за много лет ей не нужно было объяснять, почему она ушла.
Не нужно было оправдываться за то, кем стала.
Не нужно было рассказывать о мёртвых.
Не нужно было доказывать, что она всё ещё достойна называться частью этого места.
Она просто стояла здесь.
Дома, а за открытым окном Иония продолжала жить. Шумели деревья, пели птицы, текла вода. Где-то далеко смеялись дети, пока солнце поднималось всё выше. И впервые за очень долгое время Акали позволила себе поверить, что её жизнь ещё не закончилась. Возможно, всё самое трудное только начиналось, но теперь ей не обязательно было проходить через это одной.

mephisto pheles » мефисто фель
blue exorcist » синий экзорцист

Что за тараканы поселились в голове у Самаэля, лишь одному ему известно. Король времени, как он известен в родной Геенне, и как его величают в Ассии, интриган до мозга костей. Ассия — это его игровая площадка/шахматная доска/зона развлечения. То, что приносит огромное удовольствие и помогает в какой-то степени расслабиться, наблюдая за грандиозными представлениями. Мефисто — настоящий кукольник, безжалостный и сильный, но всё же оберегающий своих марионеток весьма специфичными способами, отличающимися  от нормальных среди общества. Ни одной душе не ведомы истинные планы плута и лжеца. За красивыми и сладкими речами скрывается притворство — приторное, словно мёд, а за действиями и решениями — обман. Самаэль далеко не глупец и простак, как его привыкла видеть публика — он едва ли может позволить себе совершить ход бездумно, но зачастую любит играть на опережение, когда становится достаточно скучно и хочется лицезреть увлекательное представление с последующим исходом. И здесь возникают существенные риски — риски человеческими жизнями, но для Самаэля это капля в море. И всё же, он не настолько зверь, поэтому в самый последний момент, несомненно, пришлёт помощь, если ситуация раньше времени не выйдет из-под контроля, как это было множество раз «до». У Самаэля всегда всё схвачено — никто, кроме него, не имеет права рушить карточный домик, который сам же возвёл в прекрасной Ассии. мефисто — мой краш. у него весьма интересная и одна из ярких историй среди прочих демонов геенны. он достаточно неоднозначный, но харизматичный персонаж с огромным сундуком тайн и секретов, который точно покоится не на морском дне. а ещё у него необычная синергия не только со студентами, но и с одной пылкой рыжей красоткой. да, эта заявка подразумевает под собой наличие сложных неоднозначных отношений. я готова играть прямо с порога всё, что душе угодно и помогать генерировать идеи для сюжета, как в рамках канона, так и за его пределами. от будущего игрока мне необходима любовь к своему персонажу и желание играть. мои посты варьируются от 6к и выше, стабильность поста хотя бы раз в месяц гарантирую, мог чаще, но зависит от загруженности в реале. мне не принципиально в каком формате и от какого лица писать посты, могу и подстроиться под соигрока. по интересующим вопросам пишите в гостевую или же в лс)

пост

Этот мир — необъятен и огромен, но даже в нём не существует того что было бы сравнимо с вечностью. Особенно время. Каждому отведён свой срок жизни — у кого-то невероятно короткий, а у кого-то необычайно длинный, что ошибочно начинаешь предполагать будто бы оно имеет хоть что-то общее с вечностью. К сожалению, подобное суждение неверно, и вряд ли кто-то придаст этому значение. И Розалин была одной из тех, чьё суждение о вечной жизни, ограниченное познаниями из всяких легенд, что воспевали странствующие барды, ничем не отличалось от большинства самых обычных жителей Мондштадта.
Розалин мечтала прожить нормальную, полную счастья и любви жизнь. Однако всему этому не суждено было сбыться.
И на руинах прежней жизни, вальсируя на осколках разбитых желаний, явилась миру Алая Ведьма.
Тепло и свет, что прежде излучался во взгляде нефритовых глаз, сменился на гнев и ненависть. Она так явственно ощущалась в моменты, когда Розалин — захлёбываясь в море ярости — уничтожала монстров, повинных в поломанной жизни. Без сожаления и жалости — люди боялись, и ни о каких попытках сблизиться с ними и речи быть не могло. Повернуть время вспять девушка не могла, да и не хотела. Вернись она к истокам, к жизни обычного человека, не смогла бы отомстить за смерть любимых и близких.
Розалин возвела вокруг себя огромную стену — не сама, но с помощью могущественной силы; подобно защитной клетке, закрывала от бед этого бренного мира.
Розалин была совершенно одна, продолжая купаться в море из всех ненавистных чувств.
Однако, сила имела обратную сторону медали, едва не ставшей гибелью Горящей Алой Ведьмы.
Находясь на смертном одре Розалин сожалела лишь о том, что за свою долгую жизнь ей не удалось окончательно избавиться от скверны, что и по сей день ступала по землям Тейвата.
Неужели всё было проделано зря? Неужели месть так и останется неосуществлённой?
И прежде чем навеки погаснуть её находит незнакомец. Она всё-таки была услышана теми, кого так сильно презирала и ненавидела? Или это случайное стечение обстоятельств?
Розалин — сейчас — ничем не отличается от птицы в золотой клетке. Воспоминания обрывисты, но она помнит о чём ей говорил незнакомец в маске. При любом упоминании об архонтах и богах Селестии ярость захлёстывала с головой, и разрастающейся пламя, что исходило от неё, доказательство искренности. Но только не в этот раз, ставший, в некотором роде, исключением.
Розалин помнит, что мужчина говорил и о своей ненависти к божествам. О том, что архонт, которому он подчиняется, желает свергнуть их, устранить божественный порядок, царствующий над Тейватом.
И это было первый раз, когда его слова заставили испытать что-то помимо ненависти, гнева и ярости — чувство смятения.
Алая Ведьма, с момента прибытия в регион, где царил холод и вечные снега, ни слова ни проронила. Ни тогда, когда её отвели в дом, внутри которого были особые условия, ни перед тем, как мужчина в маске покинул пределы новых апартаментов. Она отказывалась верить в сказанное мужчиной. Разве могут быть у Архонта причины восстать против Небесного Порядка? Розалин полагала, что он просто пустил пыль в глаза, как попытку использовать её в своих интересах. Сама того не замечая, он сумел посеять сомнения внутри, вынуждая искать ответы на вопросы.
Розалин точно могла сказать, что без веской причины ни за что не примкнёт к Архонту. Именно они были причиной разрушенной жизни и рождению Горящей Алой Ведьмы. Она их ненавидела, и в любой момент готова восстать, уничтожить, если хватить сил.
Внутри здания, как успела заметить Розалин, всё было пронизано холодом, окутано льдом. И он имел необычайные свойства, так как под воздействием собственной силы не таял. Девушка лишь предположила, что подобной силой обладает архонт Снежной, поэтому это было её рук дело. Но зачем им понадобилась она?
Стоило этому вопросу лишь возникнуть в голове, как дверь позади Розалин резко распахнулась. Она всем своим нутром ощущает невероятно мощную силу, которая, как ей самой кажется, может превзойти её собственную. Бушующее пламя вокруг ведьмы лишь разрастается. Будто бы сопротивляется противоположности, не желая быть заключённой.
Она не видит, но ощущает — столь близкое присутствие, желание прикоснуться. Розалин могла проявить капельку уважения, но не стала. Всё-таки она — Архонт. И даже проявление доброты не повод кидаться в объятия.
Она говорит первая. Розалин отчётливо слышит в сказанных ею словах неподдельную радость, интерес к силе.
— Царица... — это единственное, что невнятно промолвила Розалин, продолжающая сопротивляться лютым морозам. Алая ведьма так отчётливо слышит стук каблуков, когда крио Архонт в очередной раз совершает круг; кружится подобно ворону в небесах, готовый скинуться на свою жертву.
Лоэфальтер так старается внушить бесстрашие, упорство, невзирая на то, как кровь сочится из огненного тела.
Царица обращается к ней по имени — почти ласково, будто напевает его. Скорее всего, тот мужчина достаточно многое поведал о гостье, в том числе и имени. А потом она задаёт вопрос.
Вопрос на который Розалин не помнит ответа.
— Это было так давно... — она замолкает всего на несколько секунду. — Что Вам это даст? Даже если удастся получить ответ, вряд ли удастся создать ещё одного монстра вроде того, который предстал перед вами.
Розалин абсолютно уверена в своей правоте. Как и в том, что Царица вовсе не собирается создавать существ подобных Горящей Алой Ведьмы. Но Розалин далеко не глупа, чтобы раскрывать все карты.
Она существует ради одного — уничтожения богов.

Anastasya Feodorovna Snezhnaya » Анастасия Федоровна Снежная
Genshin Impact » Геншин Импакт

вы ведь знаете, что я не из тех, кто задаёт лишние вопросы. если вы приказываете — я делаю. быстро, чисто, без сомнений. так всегда было. но иногда… не сегодня, не вслух, конечно, я думаю. о вас. о том, почему вы выбрали именно такой путь. о том, какими методами вы достигаете цели. о том, какая у вас цель. все говорят, что у вас нет любви к вашему народу. что вы холодны. что вам всё равно. я видел людей, которым всё равно. вам — нет. вы помните слишком много, чтобы быть равнодушной. иногда, когда вы отдаёте приказы… мне кажется, что вы уже знаете, чем всё закончится. и всё равно идёте до конца. честно? мне это нравится. мир, в котором сильные делают вид, что они добрые — раздражает. вы не врёте. если нужно разрушить — вы разрушаете. если нужно заплатить цену — вы платите. и мы платим вместе с вами. я не прошу объяснений. мне не нужны подробности. дайте мне врага — и я разберусь.  но… если вдруг окажется, что вы ошиблись… если всё это ведёт не к спасению, а к ещё большей катастрофе — я всё равно останусь. не потому что верю. а потому что хочу увидеть, чем это закончится. и потому что вы выбрали путь, с которого нельзя свернуть. итак, тут я согласен на все, что вашей душе угодно. скажите - сидеть, я сяду и буду сидеть. скажите - умереть, умру. будем отталкиваться от совместных идей. вот что точно могу отметить – тарталья любит, безоговорочно принимает, готов остаться до конца. ну и конечно, у меня есть некоторые хотелки для альта, но вдруг вам понравятся и вы подхватите мои идеи. от меня - я пишу от 3к и как пойдет, обычно без птицы тройки и лапслоком, но если вам принципиально, вернусь к художественному оформлению текстов и вспомню про птицу тройку. приходите, анастасия федоровна, и мы выясним вместе, как свергнуть небесный порядок.

пост

пока нет, но скоро будет

Pamela Isley [Poison Ivy] » Памела Айсли [Ядовитый Плющ]
dc comics » комиксы dc

Знаете, дорогие, я всегда считала, что с цветами нужно обращаться бережно. Впрочем, Памела Айсли придерживается несколько иных взглядов на этот вопрос. Доктор ботаники, экоактивистка и настоящая головная боль Готэма, способная превратить обычную прогулку по парку в последний день человечества. Она любит растения куда больше, чем людей, и, признаться, я прекрасно понимаю почему: цветы хотя бы не врут о своих намерениях, а шипы предупреждают о последствиях куда честнее, чем улыбки некоторых джентльменов в дорогих костюмах. Памела — женщина, которая не нуждается в спасении, одобрении или чьём-то разрешении быть опасной. Её красота обманчива, её терпение ограничено, а её представление о справедливости порой заставляет даже меня задуматься, не стоит ли держаться подальше от ближайшей оранжереи. Она умна, наблюдательна и чертовски изобретательна, а её знания о растительном мире способны превратить в оружие практически всё, что остальные привыкли считать безобидным. Яды, споры, хищные лианы — у природы, как выяснилось, куда больше способов испортить человеку вечер, чем у меня отмычек для замков. И поверьте, я знаю толк в неприятностях. Она умеет быть очаровательной, когда ей это выгодно, беспощадной — когда считает нужным, и удивительно нежной с теми, кого действительно впускает в свой маленький зелёный мир. Только не вздумайте путать нежность со слабостью, милые: ядовитые растения тоже бывают прекрасны, но это ещё не повод пробовать их на вкус. За её спокойствием может скрываться целая буря, а за красивой улыбкой — решение, после которого вам останется разве что просить прощения у матушки-природы. Памела не из тех, кто станет долго предупреждать о последствиях, особенно если вы сами решили проверить границы её терпения. Она способна быть пугающе хладнокровной, когда речь заходит о том, что ей дорого, и не привыкла отступать лишь потому, что кому-то не по душе её методы. И всё же за колючим характером, опасными экспериментами и весьма своеобразным пониманием справедливости скрывается женщина, которой есть что защищать. Для Памелы растения — не просто увлечение, научный интерес или красивое украшение подоконника, а целый мир, заслуживающий права на существование без человеческой жадности, жестокости и бесконечного стремления подчинить себе всё живое. Она слишком хорошо знает, насколько разрушительными могут быть люди, когда считают себя хозяевами природы, и, похоже, давно решила, что просить их о милосердии бессмысленно. Её любовь порой принимает пугающие формы, а желание защитить невинное может обернуться настоящей войной, в которой она не собирается играть по чужим правилам. Памела не просто хочет изменить мир — она готова заставить его измениться, даже если для этого придётся пустить под корень всё, что остальные привыкли считать незыблемым. Что ж, у каждого свои методы убеждения, а у меня, как вы знаете, слабость к женщинам, которые умеют постоять за себя. С ней лучше не спорить о ботанике, не трогать её любимые растения и уж точно не пытаться объяснить, как ей следует жить. Впрочем, я бы не советовала недооценивать и её чувство юмора: иногда самые опасные женщины улыбаются так ласково, что замечаешь подвох лишь тогда, когда лиана уже обвилась вокруг твоей лодыжки. А ещё, как бы ни хотелось свести Памелу к образу очередной безумной злодейки с цветочками, за её поступками всегда стоит нечто большее, чем жажда хаоса. Она — женщина, доведённая до предела собственными убеждениями, опытом и миром, который слишком часто доказывал ей, что мягкость принимают за слабость, а сострадание — за приглашение воспользоваться чужой добротой. И, пожалуй, именно это делает её по-настоящему опасной: Памела искренне верит в то, за что сражается. А с людьми, которые уверены в собственной правоте, договориться бывает куда сложнее, чем с теми, кто просто хочет денег или власти. Графикой обеспечу.

пост

Готэм умел красиво стареть к вечеру: днём он притворялся городом, в котором ещё оставалось место для приличий, деловых встреч и людей, верящих в законность происходящего, но стоило солнцу опуститься за зубчатые крыши небоскрёбов, как позолота на его фасадах тускнела, уступая место холодному блеску витрин, красным огням светофоров и неоновым вывескам, отражавшимся в лужах после недавнего дождя. Воздух пах мокрым асфальтом, дорогим парфюмом, выхлопными газами и чем-то жареным из круглосуточной забегаловки на углу, где под уставшим взглядом официантки очередной неудачник пытался убедить самого себя, что двойная порция картошки способна исправить день, не говоря уже о жизни. Селина Кайл прекрасно понимала этого человека: у каждого имелся собственный способ справляться с разочарованиями, и если кому-то требовались углеводы, кому-то — крепкий алкоголь, а кому-то — возможность выговориться в чужое плечо, то она предпочитала вещи куда более долговечные, вроде хороших туфель, удачно подобранного украшения и ощущения, что в определённый момент именно ты держишь все карты на руках. Правда, сегодня даже привычные маленькие радости не вызывали в ней прежнего воодушевления, потому что дома её ждала Харли, а Харли в последнее время была похожа на грозовую тучу, которой кто-то сообщил, что молнии нынче облагаются налогом.
Бумажные пакеты приятно оттягивали пальцы, и Селина, поднявшись по лестнице, на секунду задержалась у двери, чтобы поправить съехавший на запястье браслет и оценить собственное отражение в потемневшем стекле. Безупречный брючный костюм сидел так, словно был сшит специально для того, чтобы его хозяйка могла одновременно подписывать многомиллионный контракт, обворовывать человека, который этот контракт принёс, и выглядеть при этом единственной разумной женщиной в комнате. Волосы, однако, за день успели потерять часть своей первоначальной аккуратности, а на лице проступила усталость, которую она собиралась списать на недостаточное количество кофе и совершенно неудачное освещение в примерочной. Всё остальное было в порядке: покупки сделаны, несколько полезных знакомств заведены, пара особенно самодовольных мужчин оставлена в приятном неведении относительно содержимого собственных карманов. Обычный день, если не считать того, что мысль о подруге возвращалась настойчивее, чем следовало бы, и каждый раз оставляла после себя неприятное ощущение под рёбрами. Селина не любила беспокоиться о людях, потому что беспокойство имело отвратительную привычку превращаться в привязанность, а привязанность — в обязательства, однако Харли давно и совершенно бессовестно обошла все защитные механизмы, не спрашивая разрешения и даже не потрудившись оставить записку.

Стоило открыть дверь, как её встретил привычный домашний хаос: мягкие лапы застучали по полу, где-то в глубине квартиры недовольно мяукнули, а из гостиной донёсся звук телевизора, который, судя по интонациям ведущего, сообщал миру очередную причину для беспокойства. Селина успела сделать всего несколько шагов, прежде чем обнаружила Харли, устроившуюся на диване с таким выражением лица, будто она лично собиралась подать в суд на весь человеческий род и уже заранее знала, что выиграет дело. Блондинка всё ещё держалась за свою кислую мину с упорством, достойным куда более полезного занятия, и даже появление Селины с пакетами не вызвало ожидаемого оживления. Она умела обращаться с чужими секретами, чужими деньгами и чужими замками куда лучше, чем с чужой болью, особенно если эта боль принадлежала человеку, который обычно заполнял собой всю комнату, смеялся громче остальных и умудрялся превратить даже поход за молоком в представление с непредсказуемым финалом. Тихая Харли была зрелищем настолько непривычным, что Селина почти предпочла бы увидеть, как та поджигает занавески: по крайней мере, в таком случае стало бы понятно, с чего начать.
— Дорогая, если ты собираешься продолжать смотреть на диван так, словно он виноват в твоём расставании, я настоятельно рекомендую выбрать другую мебель, — протянула она, опуская пакеты на стол и снимая пальто с плеч. — У этого бедняги и без того сложная жизнь: на нём спят, едят, плачут, а теперь ещё и обвиняют в разрушении романтических отношений. Давай оставим хотя бы обивку в стороне от семейных драм, хорошо? У неё, в отличие от некоторых мужчин, нет ни малейшего шанса оправдаться. — Селина улыбнулась привычной ленивой улыбкой, надеясь, что знакомая интонация хотя бы слегка заденет Харли за живое, но не стала настаивать, когда та не ответила так, как обычно ответила бы. В конце концов, поддразнивание работало только тогда, когда человек ещё способен услышать в нём приглашение к игре, а не очередную попытку обесценить то, что у него болит. Поэтому Селина ограничилась коротким взглядом, в котором насмешка смягчилась почти незаметной теплотой, и повернулась к кошкам, уже собравшимся вокруг её ног с выражениями оскорблённого достоинства. Вот уж кто не собирался терпеть чужие душевные терзания в ущерб собственному расписанию: один полосатый кот тёрся о край брюк, чёрная кошка с белыми носочками сидела возле мисок с видом строгого бухгалтера, а рыжий нахал, которого Селина втайне считала главным организатором всего происходящего, уже заглядывал в пустую миску и явно готовился объявить голодовку и это ещё остальные не успели появиться, пребывая где-то во сне. Она посмотрела на миски, затем на Харли, затем снова на миски — и в её глазах появилось то особенное выражение, которое обычно предвещало кому-нибудь лекцию о личной ответственности.
— Скажи мне, что я ошибаюсь, милая, и что эти маленькие пушистые вымогатели уже получили свой ужин, — произнесла Селина, присев, чтобы погладить рыжего по голове. Тот немедленно воспользовался слабостью хозяйки, подставив ухо и всем видом показывая, что готов простить её за задержку, если она немедленно исправит ситуацию. — Потому что, если ты забыла покормить кошек, я вынуждена буду признать, что твоё расставание зашло гораздо дальше, чем я предполагала, и нам придётся срочно искать специалиста. Желательно такого, который работает с тяжёлыми случаями рассеянности и не задаёт вопросов, почему у него в кабинете появилась женщина, подозрительно заинтересованная в том, чтобы его кушетка загорелась.

Не дожидаясь ответа, она направилась на кухню, по пути расстёгивая манжеты рубашки. В этом и заключалась одна из особенностей её заботы: Селина могла сколько угодно шутить, язвить и делать вид, будто всё происходящее её только забавляет, но если кто-то из тех, кого она считала своими, нуждался в помощи, она скорее молча поставила бы перед ним тарелку с едой, чем стала бы произносить длинные речи о том, как сильно переживает. Слова вообще были переоценены, особенно в ситуациях, когда можно было просто наполнить миски, заменить воду, проверить, не остался ли кто-нибудь из кошачьей компании заперт в спальне, а затем ненавязчиво устроиться рядом и позволить тишине сделать своё дело. Кошки, разумеется, оценили практическую сторону её философии значительно выше, и вскоре вокруг Селины закрутился небольшой вихрь хвостов, усов и нетерпеливых лап. Она насыпала корм, проверила воду, погладила одну из кошек, забравшуюся на столешницу, и только после этого позволила себе снова взглянуть на подругу. И вот тогда, пока усатые увлечённо разбирались с ужином, Селина наконец достала телефон. На экране сменяли друг друга фотографии ювелирного магазина в одном из приличных районов Готэма: широкие витрины, приглушённое освещение, бархатные подставки с колье, отдельная секция с кольцами и серьгами, которые выглядели так, словно их стоимость могла бы обеспечить небольшой район города электричеством на пару месяцев. Селина пролистнула несколько снимков, увеличила один из входов, затем другой, и в уголках её губ появилась улыбка — не та, которой она приветствовала знакомых или отбивалась от неуместных комплиментов, а гораздо более искренняя, азартная, почти ребяческая в своей предвкушающей хитрости. Она изучала этот магазин уже несколько дней, сначала из любопытства, потом из профессионального интереса, а затем с тем самым чувством, которое возникало у неё всякий раз, когда обнаруживалось, что люди, распоряжающиеся чужими богатствами, слишком сильно доверяют собственным системам безопасности. Охрана была внушительной ровно настолько, чтобы впечатлить покупателя, но не настолько, чтобы остановить того, кто действительно знал, куда смотреть; смены персонала оставляли короткие промежутки, когда внимание сотрудников рассеивалось, а часть витрин, по её наблюдениям, была подключена к отдельной системе, не связанной с общей сигнализацией. Вполне изящная задача, если не пытаться решать её с помощью молотка, крика и фейерверка.

— Итак, моя дорогая, у меня есть несколько предложений, как провести вечер, — сказала Селина, возвращаясь в гостиную и устраиваясь на подлокотнике дивана рядом с Харли. Она протянула телефон так, чтобы подруга могла рассмотреть фотографии, и легонько коснулась её плеча, будто между делом, не превращая жест в демонстративное проявление сочувствия. — Для начала мы могли бы отправиться в этот чудесный магазин и одолжить у него несколько вещей. Не навсегда, разумеется. Просто дать им возможность познакомиться с более интересными женщинами, чем те, которые приходят туда с мужьями и спрашивают, подходит ли им жемчуг к цвету глаз. Посмотри на это колье. А вот эти серьги — практически произведение искусства. И всё это лежит в нескольких шагах от выхода, под присмотром людей, которые, судя по всему, считают, что дорогой костюм и серьёзное выражение лица автоматически делают их непобедимыми. — Она перелистнула фотографии ещё раз, показывая подруге разные ракурсы, но не торопилась переходить к следующей части плана. Селина знала, что Харли не нужно было читать лекцию о преимуществах незаконного обогащения: та и сама могла бы составить целый учебник, причём с иллюстрациями, цветными вкладками и парой страниц, которые лучше не показывать детям. Ей нужно было нечто другое — повод снова заинтересоваться происходящим, возможность переключить мысли с человека, который не сумел оценить её по достоинству, на задачу, в которой они обе были бы хороши. Селина не собиралась обещать, что ограбление исцелит разбитое сердце, и уж точно не собиралась убеждать подругу, будто дорогие украшения способны заменить любовь, привязанность или то раздражающее чувство пустоты, которое остаётся после того, как кто-то уходит. Но она могла предложить ей вечер, в котором не будет места чужим объяснениям, навязчивым воспоминаниям и бесконечному прокручиванию в голове разговоров, которые уже ничего не изменят. Вечер, где каждая следующая минута потребует внимания, а каждая ошибка станет поводом для очередной шутки, а не для новых слёз. — И прежде чем ты предложишь разбить витрину, позволь напомнить, что я не собираюсь оплачивать ремонт чужого магазина только потому, что кому-то не хватает терпения, — добавила Селина, заметив знакомую искру интереса, мелькнувшую в глазах Харли. — Никакого стекла, никаких сирен и никакой импровизированной симфонии из полицейских раций. Есть способы куда изящнее, а я, как ты знаешь, предпочитаю оставлять после себя впечатление, а не счёт за ущерб. Мы дождёмся подходящего момента, войдём туда так, будто имеем полное право находиться внутри, и выйдем с тем, за чем пришли, прежде чем кто-нибудь успеет понять, что именно произошло. В идеале нас даже не запомнят, что, согласись, гораздо приятнее, чем оказаться на первой полосе газеты под заголовком о двух крайне шумных женщинах, решивших проверить прочность бронированного стекла.

Она убрала телефон не сразу, позволяя последней фотографии задержаться перед глазами подруги, а затем повернулась к ней всем корпусом, склонив голову набок с той особенной кошачьей грацией, в которой всегда было чуть больше уверенности, чем требовала ситуация. Селина не стала спрашивать, всё ли у Харли в порядке, потому что обе прекрасно знали ответ, и не предложила забыть бывшего, потому что такие вещи не забываются по просьбе, даже если просьба исходит от лучшей подруги. Вместо этого она мягко толкнула её плечом, едва заметно улыбнувшись, и позволила голосу вновь наполниться привычной насмешливостью.
— Ну что, красотка, готова доказать, что у тебя по-прежнему безупречный вкус, даже если твой бывший оказался ходячим примером плохого выбора? У нас есть целый город, который только и ждёт, когда кто-нибудь испортит ему спокойный вечер, несколько ювелирных изделий, которым отчаянно не хватает приключений, и я даже не буду спрашивать, почему ты до сих пор не покормила кошек, если ты согласишься помочь мне выбрать самое красивое колье. Хотя, должна предупредить: если после всего этого тебе всё ещё будет грустно, придётся искать лекарство посерьёзнее. Возможно, что-нибудь с зубами, хвостом и крайне сомнительными манерами. Но давай сначала попробуем бриллианты, дорогая. В конце концов, у каждой приличной женщины должна быть возможность убедиться, что её стандарты слишком высоки для бывших и вполне достижимы для ювелирных витрин.

vasily stalin » василий сталин
history » история
гела месхи

26 лет // генерал авиации (в зависимости от времени -майор или -лейтенант), командир, воздушный ас, гуляка и любимец женщин.

Родился в Москве, в семье профессионального революционера. Ребенком кушал мясную котлетку, кашку и кисели. Шалил, обижал маму, не слушался, курить в детстве ещё не курил, но, считали, что я научил, так как всегда угощал своей папироской. Последней твоей «гражданской» школой была школа № 175. От Кремля — 10 минут ходьбы. Прекрасная московская школа, с хорошими учителями, просторными помещениями; теперь такие школы называют с приставкой «спец». Школа эта с биологическим уклоном. Инфузории, тычинки, пестики — все эти одноклеточные и многоклеточные, равно как флора и фауна, явно были несимпатичны тебе. Движение, мотор, скорость — это интересовало гораздо больше биологии. В порядке эксперимента Наркомпрос начал создавать специализированные школы с военным уклоном. Кадетские корпуса, образованные при царском режиме и затем отвергнутые советской властью, начали возрождаться вновь именно тогда в форме этих военных спецшкол. Когда же появилась разветвленная система суворовских училищ, спецшколы были упразднены. Поступил ты во 2-ю артиллерийскую спецшколу на Красной Пресне. Первый набор был организован так: одна группа принималась в 10-й класс для обучения на 1 год, другая — в 9-й класс для обучения на 2 года, третья — в 8-й класс для обучения на 3 года. Ты прошел для обучения на 2 года в 9-й класс. Надо сказать, что учеба в артиллерийской спецшколе требовала немалой усидчивости. Особый упор делался, естественно, на математику — наука эта не из легких, и у многих вызывала тогда и вызывает сейчас, мягко говоря, не очень приятные ассоциации. Впрочем, бывают и исключения. Упор на математику был не случаен. Одно слово — артиллерия. Наводка, «артиллерийские вилки», углы возвышения, траектория, буссоли — все это базируется на хороших знаниях математики, и прежде всего тригонометрии, а с логарифмами надо в уме справляться. Помните, как говорят в народе?

Умный — в артиллерии,
Щеголь — в кавалерии,
Лодырь — на флоте,
А дурак — в пехоте.
Насчет последних — весьма спорно, а вот насчет первых, я думаю, надо согласиться. Итак, умный в артиллерии. Учебный процесс был организован во 2-й артиллерийской спецшколе продуманно. Общешкольная программа сочеталась с военной и дополнительной физической подготовкой. Вечером все расходились по домам. Была введена особая школьно-военная форма, проводились занятия по изучению ствольной артиллерии, в основном, 75-мм полковой пушки образца 1927 года. Твердый распорядок дня. В классах стояли старые учебные орудия различных систем. Летом все выезжали в лагеря в район Кубинки и там, разбившись на батареи, проходили практические занятия по артиллерийской подготовке. Марш-бросок 5 километров туда, где уже находятся на позиции учебные орудия. Команда «К бою!». Расчеты на время готовят пушки к стрельбе: раздвигаются станины, устанавливаются прицел и панорама, орудие наводится на цель. Затвор, спусковой рычаг и... холостой щелчок. И все. И так каждый день. Скучно, неинтересно. А если добавить то, что каждый орудийный номер должен рыть окоп себе, оборудовать укрытие, окапывать пушку, таскать её по полю, а потом чистить, то романтика артиллерийской службы тает на глазах. Подвиги первых пилотов Чкалова, Байдукова, Громова, Ляпидевского, призыв: «Комсомолец — на самолет» сыграли немалую роль в том, что ты «заболел» авиацией и на дачу в кинозал просил привозить фильмы о летчиках, собирал о них вырезки из журналов и газет, показывал их всем товарищам. Все твои разговоры были о небе, а впрочем, ты довольно рано понял и то, какое магическое действие оказывает на людей фамилия «Сталин», несомненно пытался извлечь из этого выгоду. Тебе всегда были готовы угодить, но продолжалось подобное только до тех пор, пока о происходящем не узнавал я. Обычно в таких случаях не только ты получал нагоняй, но наказывали и тех, кто старался умаслить твои проделки. Учиться ты хотел в прославленной Качинской военной авиационной школе, дислоцировавшейся в Крыму. Проблема заключалась в том, что отметки в аттестате не позволяли на это рассчитывать. Но в конце концов тебе пошли навстречу и ты, как новоявленный курсант, сразу взялся за старое. Намекнув, что Крым скоро посещу я, ты выбил у начальника школы отдельную комнату и вообще устроился по-царски. Об этом доложили мне и тебя перевели в общую казарму, чтобы муштровать, держать в строгости, за учебу спрашивать по полной программе. Лишившись особых условий, ты не расстроился, быстро подружившись с однокурсниками и вскоре стал душой компании. И, разумеется, предводителем всех хулиганских вылазок курсантов. Если говорить об учебе в летной школе, то теория давалась тебе с трудом и относился ты к ней поверхностно, зато в практических полетах показал себя с лучшей стороны. Видимо, талант пилота действительно был дан от бога. После выпуска из школы ты, как молодой офицер был определен в летную инспекцию ВВС при Главном Штабе ВВС РККА. Такая служба тебе не нравилась, а после начала войны ты стал активно рваться на фронт. Позже желание исполнилось. Сколько вражеских самолетов сбил летчик-истребитель? Мне сообщали, что двух до пяти. К тому моменту ты уже командовал 32-м Гвардейским истребительным авиационным полком. Хороший летчик, при этом отчаянно смелый.
Увы, классного и смелого летчика-истребителя губят две вещи — спиртное и отсутствие дисциплины. Взять хотя бы эпизод с рыбалкой, где вы глушили рыбу «эрэсами» — реактивными снарядами, которые использовались на штурмовиках Ил-2.
На «эрэсах» можно было менять время срабатывания взрывного устройства. Решили поставить на 26 секунд, чтобы обезопасить участников рыбалки, но снаряды падали в воду и не взрывались. Уменьшили время сначала до 18 секунд, затем до 6! Один из снарядов взорвался прямо в руках... Один из участников рыбалки погиб, несколько человек, включая тебя, были ранены. Когда доложили мне, я был разгневан — война идет, а непутевый сынок калечит боевых офицеров из-за хулиганских побуждений. Тебя разжаловали и отправили на должность летчика-инструктора в один из авиационных полков резерва, запретив пилотирование. Позже опала была снята и ты был назначен командиром 3-й гвардейской истребительной авиационной дивизии в составе 1-го гвардейского корпуса. Заканчивал ты командиром 286-й истребительной авиационной дивизии 16-й воздушной армии 1-го Белорусского фронта. Несмотря на все свои недостатки, именно в авиации ты был в своей стихии, именно в окружении летчиков ты был по-настоящему счастлив. Накануне 26-летия, тебе было присвоено звание генерал-майора авиации. Карьера стремительно шла вверх, достигнув своего пика, когда к тому времени уже генерал-лейтенант, был назначен на должность командующего ВВС Московского военного округа. Горяч, вспыльчив, нервная система слабая, имели место случаи рукоприкладства к подчинённым. И это чистая правда: было и рукоприкладство, и оскорбления, и масштабные пьяные загулы, о которых потом шепталась вся Москва. Но был ты ведь и совсем иной. Человек, который выбивал квартиры для своих подчиненных, решал все их бытовые проблемы, сам лично проводил инспекции новой авиационной техники, решал вопросы по обучению молодых летчиков. По твоей инициативе для штаба ВВС МВО было построено новое здание. Отдельно нужно сказать об увлечении спортом. Спортивный клуб ВВС, который собирал лучших спортсменов страны в различных видах спорта. Хоккейная команда ВВС стала трехкратным чемпионом СССР, спортсмены этого общества побеждали во множестве дисциплин. Ты создал для атлетов отличные условия, давал им квартиры и высокие зарплаты, а название ВВС в этой связи расшифровывают как «Взяли всех спортсменов», а также «Ватага Василия Сталина».

---

Ну, чем бывший ученик духовной семинарии насолил богам, что они послали ему ТАКОЕ наказание? Пока не знаю. Надо подождать, когда ты придешь сюда. А как только ты заполнишь шаблоны организационных тем, приглашаю тебя в эпизод для разрешения твоих семейных и прочих проблем.
Нельзя оставлять папу одного.

пост

Этот день обещал стать одним из значимых событий. Не так уж часто из рук руководителя целой страны удостаиваешься награды. Блистательный Иван Фролов прибыл сюда, дабы получить новое свидетельство своих заслуг. И событие это породило такую волну слухов и мнений, что можно было с точностью сказать: равнодушных, как и неосведомленных в стране не осталось. То тут, то там тихо обсуждались подвиги Фролова, строились предположения о том, как будет развиваться дальше курс Советского Союза на международной арене. Люди съехались со всей страны, понимая, что это шанс увидеться с ним перед долгим перерывом. Ну и, конечно, кто же упустит случай представиться лично Сталину, завести разговор, чтоб потом иметь возможность обратиться, в случае возникновения необходимости? Присутствующие предпочли одеться торжественно, ведь ситуация не просто того требовала, но и располагала блеснуть вкусом на великом сборище партийной элиты, других функционеров рангом пониже и, пес знает, кого еще. Зал был ярко освещен, но где-то рядом постоянно крутились офицеры НКВД, следя за порядком и безопасностью гостей. Не напрасно ведь резная дверь скрывает коридор, ведущий к отдельным комнатам. Сейчас даже она обрамлена золотистыми панелями, символизируя то ли лагерные врата в жизнь арестантов, то ли путь в сам Рай. Но в отличие от рая, жизнь – штука действительно непостоянная. Даже если ты уверен, что все заранее распланировал, учел возможные неудачи, по пунктам расписал свою жизнь до самой старости, то наверняка произойдет что-нибудь такое, что сомнет твой план, как пачку из-под папирос «Герцеговина Флор». И в такой момент вступает в игру умение приспосабливаться, менять планы прямо на ходу, вычеркивать неэффективные пункты и, счастливо улыбаясь неожиданностям, делать вид, что все идет так, как должно. Если же все это тебе не под силу, но без планирования ты жизни все-таки не представляешь, то будь готов, что мир потихоньку начнет тебя пугать. Просчитывание всех мелочей – это про него. Все-таки смена партийцев, пугающие исчезновения, прибытие сотрудников НКВД — набор факторов, способный сбить кучу планов и вогнать в панику о собственном будущем, а то и жизни. В Кремле, который был наполнен торжественностью, до краев, происходило нечто настолько странное, что даже приближенные к Сталину, будучи одними из самых способных и сильных функционеров, не знали, что произойдет. Вопросов было гораздо больше, чем ответов, а тем временем будто бы для каждого была угроза пропасть следующим. Что общего было в исчезавших? Разные биографии, партийные курсы, интересы и способности, семьи, анкеты и планы на будущее. Так и осталось невыясненным, почему кто-то возвращается через неделю, а кто-то уже никогда. В то же время некоторые, вернувшись, не приходили в себя больше месяца. Поговаривали, что в них замечали некоторые странности, которые ранее им были несвойственны, но всегда остается вероятность, что они всего лишь растеряв своим отсутствием. Интересно, близкие друзья заметят в них какие-то изменения? Победителей не судят, а Иван Фролов победила. Правда, сейчас его удачу можно сравнить с удачей человека, который засунул руку в кувшин с ядовитыми змеями и вытащил ужа… но все же хорошо закончилось. Или хорошо началось, потому что, то, о чем думает Сталин, это ведь только начало. Начало мирной жизни, где не станут разделять баррикады разных сторон войны и стены Лубянки… где Фролов больше не воюет. Жесткие глаза внимательно-пристально следят за оживлением присутствующих, за тем, как все проходит в норму, ему не нужно использовать датчики или молитвы, чтобы чувствовать, как сердцебиение, дыхание, все едва не останавливается. Это ведь ему даже при появлении новых лиц ему просто нет никакой необходимости представляться, его знают всегда и все. Его имя одно из тех в списке вип, которое стоит в самом его начале, даже если самого этого списка попросту не существует. Потому первым инстинктом было вспылить, отчитать Ивана за неоправданные риски, заставить пообещать никогда более не озвучивать подобное. До действия, впрочем, не доходит. Сталин думает, что уже взял контроль над происходящим в свои руки, но это очевидно лишь ещё сильнее подстёгивает в Иване желание начать свою собственную игру. Только одно дело слушать рассказы об аресте за неосторожное слово, как чём-то далеком и едва реальном, совсем другое уже столкнуться лицом к лицу, пережить лично. Сталин перед прикреплением награды всматривается в лицо офицера своим вечно пристальным взглядом, как будто, способен рассмотреть нечто, недоступное обычному человеческому глазу. Для всех ли своих подчиненных он рисковал собственной жизнью? Да, он помнил его достаточно храбрым и самоотверженным, но в разумных пределах. Фролов, о котором Сталин был осведомлен, понимал бы, что живым он спас бы куда больше людей, принес бы большую пользу, чем если бы умер ради кого-то одного. И всё же, мужчина пошел на этот рискованный шаг.
- Так точно, товарищ Сталин! Красная Армия готова выполнить любой ваш приказ! Она с радостью уничтожит всех врагов трудового народа.
Значило ли это что-то? Хороший вопрос, ведь почти каждая церемония награждения сопряжена с риском, и с политическим в том числе, например, когда награждаемый произносит слова, которые нужно изгнать из головы слушающих, изгнать любые сомнения в их истинном смысле и заодно самому не попасть под действие сомнений. Ответ Фролова Сталину предполагает риск, если награждение пойдет не так, то может вспылить Сталин, и последствия тоже не всегда легкие. Деловой какой! Только посмотрите на него… Обычно Сталин тоже не прочь побыть в центре внимания, но сегодня его преследовало чувство досады. Ответ Фролова смог показать его с определенной стороны, поэтому не стоило и стараться переспрашивать. Но вот на сталинском лице улыбка, а озвученная фраза действительно не звучит столь уж пугающе. Что не отменяет всех возможных вариантов, из которых Ивану просто повезет отделаться малым. - Что ж, раз так, то не будем дальше считать себя непутевыми и доверчивыми. Поскольку Вы признаете, что Красная Армия с радостью уничтожит всех врагов трудового народа, но сама состоит из какого-то иного народа, хорошо бы нам разрушить иллюзии присутствующих здесь товарищей. Мы награждаем Вас впервые и многого можем не знать. Так что представления советских людей о Красной Армии не то что бы будут совсем неверны. — обозначил Сталин, не убирая руки. - Просто военные редко доживают до глубокой старости — их профессия этого не предусматривает. Трудовой народ не хочет умирать так же, но разве же трусость, при всех ее недостатках, неплохо защищает от смерти? Тем более, солдаты обычно на полях сражений, а мирные, нормально не кушая, трудятся в городах, следовательно, мы видим их чаще. И я надеюсь, Вы не очень сердитесь на нас за ложные суждения о военных в сравнении с Вашими, Иван Денисович? — Сталин дразнит откровенно, его лукавая усатая улыбка обнажает ряд не слишком-то белых зубов и ярче зажигает искры в глазах. С интересом он рассматривает и самого офицера, когда тот выходит вперёд, но дает понять, что не время выбирать место, будто устраиваешься среди подушек расслабленно и комфортно, словно бы всю жизнь привык отдыхать именно так на европейских мягких диванах. Надо отдать ему должное: в роль автора героического поступка Иван вживается практически так же органично и легко, как Иосиф Виссарионович — в свою и это еще больше подстегивает интерес к происходящему.

Baron Samedi » Барон Самеди (Барон Суббота)
Voodoo Mythology » Мифология Вуду

Что будет, если хаос встретится со смертью? Ром, игра и веселье! Локи обожает бывать на Гаити. Когда-то давным-давно, еще будучи принцем Асгарда, он познакомился в городе Богов с веселым человеком. Тот сходу предложил выпить, а трикстер, конечно, согласился. Кто же откажется от собственноручно сваренного богом смерти рома? Барон - шутник, циник и смутьян. Обожает черный юмор, непристойные шутки, флирт со всеми вокруг, несмотря на то, что женат и жену обожает. Не расстается с сигаретой и крепким ромом. Является главным защитником детей, всегда им поможет. Также руководит целым семейством Геде - отдельным "кланом" лоа. Издали кажется пьяницей, хамом и шутом, но если приблизиться достаточно, чтобы приоткрылась маска... Это очень древнее и очень мудрое, сильное существо. А еще они с Локи очень похожи. К тому же, у того даже сестра - богиня смерти. А в некоторых временных линиях это и вовсе дочь. Так что явно есть, о чем поговорить. Локи сбегает на Гаити, когда ему плохо или одиноко. Там ждут барабаны, праздник в честь смерти, куча черепов, танцы под ярчайшей южной луной, долгие разговоры, походы между мирами, жизнь, смерть, божественное и людское. Предлагаю внешности: Orlando Jones, Colman Domingo, Geoffrey Holder, но можно любую желаемую. Мне интересно их взаимодействие. Можете сделать Барона как чисто божеством, так и вписать в смертную жизнь. Не обязательно ограничиваться одним Гаити - любая временная ветка к вашим услугам. По технической части: без проблем вообще ко всему, кроме одного. Можете спокойно взять персонажа, но играть с вами я не буду, если вас надо развлекать. Если ваши посты это чисто "я просто реагирую и не приношу в игру никакого действия, зато рассуждения о звездах на 500 страниц без взаимодействия с соигроком". Тут без обид - сразу скипаю, если увижу. Если вы - идейный, любите вкидывать что-то внезапное и считаете, что игра - это взаимодействие на равных, как пинг-понг, - мы сыграемся. И да, взять персонажа в обход заявки - можно, перс колоритный и вполне реально найти игру не только со мной, не запрещаю. Только предупредите о таком раскладе, пожалуйста.

пост

Локи слегка улыбается, увидев материализовавшуюся прямо под носом бутылку рома. Ему кажется, что можно даже учуять легкий флер сигар. Будто бутылка пропахла настолько, что...
Трикстер вздохнул и обернулся, хмыкнув:
- Как ты это делаешь?

Опять. Ну вот опять Барон бесшумно появляется сзади. Настолько бесшумно, что даже обученный улавливать малейшие всплески магии, Лафейсон далеко не всегда засекает момент появления этой ехидной черепушки в темноте.
Любимое развлечение: появиться среди кромешной тьмы, светя своей белой маской-черепом и широко-широко улыбаясь. Даже у привычных ко всему повелителей времени может случиться от такого инфаркт!

Ему в ответ ухмыляются и салютуют бокалом. Запах рома окутывает голову и мысли, когда на ухо мурлыкают:
- Новый сорт, попробуешь?

Губы приоткрываются навстречу отличной сигаре. Узнается запах трав не этих миров. Хочется спросить, где именно Самеди достал такую коллекцию, но затяжка происходит быстрее, чем вопрос озвучивается.

- Ну что, ледяная принцесса, готова к приключениям?

Трикстер хохочет, услышав это приставшее к нему с момента знакомства прозвище. Кто ж знал, что маленькая выходка с превращением в девушку-етуна - так запомнится. Впрочем, почему бы и не...

- О, повелитель могил хочет устроить очередной шабаш? - он меняет облик быстрее, чем иной чародей успевает сделать вдох или моргнуть. Резвая етунша - гибкая, игривая, - смотрит на грим черепа. Мало кто видел Барона без каолина - привычной вудуистам ритуальной белой глины, которой его смертные поклонники вымазывают лица. Нужно же поддерживать своих последователей в их маленьких прихотях. Кому, как не трикстеру это знать.

Берет со стола бутылку, открывает, не сводя глаз с барона. Подносит к губам и пьет залпом чуть ли не с треть. Святые норны, даже божество это пойло способно сбить с ног! Барон широко улыбается, видя, что эффект произведен должный.
Правда, потом етунша заставит выпить и его. Это их маленькая игра - бесконечный флирт на грани, бесконечное следование правил и испытание их на прочность. Оба знают, что не перейдут черту, но обоим весело испытывать друг друга снова и снова.

Что очень ценно, так это принятие его в семье Геде любым. Злым, темным, игривым, похотливым, добрым, смешливым, хаотичным, - каким угодно. Вечная дуальность там только поощряется, а не наказывается, как во всем остальном окружении.
Правильный Асгард с его законами и моралью и танцы у ритуального шеста под жарким солнцем Гаити. Что выберет уставший от всего повелитель времени?

Скоро они пойдут в очередное путешествие. Побродят по миру смертных: кто-то похитил одного из младших лоа, так что надо помочь старому другу. Заодно навестить Маму Бриджит. Ее фирменное грио с соусом пиклз - острейшее, как пламя Суртура, - совершенно покорило трикстера. Нужно, чтобы еда обжигала. Чтобы чувствовалась жизнь каждой клеткой, даже если ты - покровитель мертвых.
Где еще покажут, как прекрасно жить, как не там?

- У меня есть подарок! - внезапно вскакивает - все еще в облике етунши - и бежит к шкафу. Ритуальный кинжал, забранный им из аннулированной временной ветки. Кажется, это хорошая штука против похитителя маленьких лоа.
Барон не любит, когда обижают детей. Любых детей, а уж членов его семьи и вовсе трогать себе дороже.

Кинжал - интересный. Он обжигает холодом и высасывает энергию из всего, чего касается, поэтому и удерживать его могут далеко не все. Очень опасная вещица для того измерения и отлично походящая к фраку Барона.

- Бог ножичков подарил мне ножичек! - язвит Самеди, принимая подарок. Локи лишь вздыхает и закатывает глаза. Подарок явно ко двору пришелся, вот только есть одна проблема.
Главного шутника, кажется, только что перешутили!
У него достойный конкурент!
Кошмар, как жить то теперь. Нужно срочно выпить за это рома. Вот, наверное, удивятся, когда придет команда спасения из двух пьяных вусмерть богов.

Смерть или смерть, как говорится!
Или там было "смерть или выпивка?"
Черт, отличный ром у Барона. Не перепутать бы точку перемещения на радостях.
Это точно веселее, чем бдеть за мирами. Нужно же когда-то и ему отдыхать.

Eiko Hasigawa [Catwoman] » Эйко Хасигава [Женщина Кошка]
dc comics » комиксы dc

Знаешь, дорогая, я всегда считала, что самые интересные люди — те, кого невозможно прочитать с первого взгляда. В Готэме хватает тех, кто привык носить маски, прятать истинные намерения за безупречными улыбками и делать вид, будто всё происходящее вокруг их совершенно не касается. Но иногда встречаются люди, чья загадочность не похожа на тщательно разыгранный спектакль, а потому вызывает куда больше вопросов, чем хотелось бы. Эйко Хасигава, кажется, как раз из таких. И ты уж прости моё любопытство, милая, но я терпеть не могу загадки, которые так и норовят ускользнуть из-под самого носа. Мне хотелось бы узнать тебя не по слухам и не по тому, что о тебе готовы рассказать другие, — у каждого в этом городе найдётся своя версия чужой истории, и далеко не все из них стоят хотя бы украденного кошелька. Мне интереснее увидеть, какая ты на самом деле, когда вокруг не остаётся зрителей, когда не нужно соответствовать чужим ожиданиям и когда никто не пытается решить за тебя, кем тебе следует быть. Что заставляет тебя улыбаться? На что ты готова ради собственных целей? И главное — что ты делаешь, когда привычный мир внезапно перестаёт подчиняться правилам, которые ты так старательно выстраивала? Не жди, что я стану ходить за тобой по пятам с блокнотом и устраивать допросы при каждом удобном случае. У меня, знаешь ли, достаточно собственных дел, а некоторые из них требуют гораздо большей ловкости, чем простое задавание вопросов. Но если наши дороги пересекутся, я вполне могу задержаться рядом чуть дольше, чем собиралась изначально. Из профессионального любопытства, разумеется. Хотя, если ты окажешься достаточно интересной собеседницей, я, возможно, даже позволю тебе угостить меня кофе. Не смотри так удивлённо, дорогая, я тоже иногда бываю великодушной. От нашей истории я жду интриг, неожиданных поворотов и отношений, которые не получится определить одним коротким словом. Мы можем стать союзницами, если обстоятельства окажутся достаточно убедительными, можем начать с взаимного недоверия или обнаружить, что у каждой из нас есть нечто, способное заинтересовать другую. Я не хочу заранее решать, куда нас приведёт знакомство: куда веселее наблюдать, как персонажи сами загоняют себя в ситуации, из которых потом приходится выбираться с грацией кошки, спрыгивающей с крыши после неудачного ограбления. А уж если между нами возникнет искра — обещаю, я не стану тушить её раньше времени. Так что, Эйко, если ты готова впустить в свою историю одну весьма любопытную женщину с острыми когтями, дурной привычкой задавать неудобные вопросы и абсолютным нежеланием оставаться там, где ей не рады, — я с удовольствием посмотрю, что у нас получится. Не обещаю быть паинькой, не обещаю раскрывать все карты и уж точно не обещаю, что наше знакомство обойдётся без неприятностей. Но скучно нам, по крайней мере, не будет. А в Готэме, дорогая, это уже немалое достижение. Графикой обеспечу.

пост

Готэм умел красиво стареть к вечеру: днём он притворялся городом, в котором ещё оставалось место для приличий, деловых встреч и людей, верящих в законность происходящего, но стоило солнцу опуститься за зубчатые крыши небоскрёбов, как позолота на его фасадах тускнела, уступая место холодному блеску витрин, красным огням светофоров и неоновым вывескам, отражавшимся в лужах после недавнего дождя. Воздух пах мокрым асфальтом, дорогим парфюмом, выхлопными газами и чем-то жареным из круглосуточной забегаловки на углу, где под уставшим взглядом официантки очередной неудачник пытался убедить самого себя, что двойная порция картошки способна исправить день, не говоря уже о жизни. Селина Кайл прекрасно понимала этого человека: у каждого имелся собственный способ справляться с разочарованиями, и если кому-то требовались углеводы, кому-то — крепкий алкоголь, а кому-то — возможность выговориться в чужое плечо, то она предпочитала вещи куда более долговечные, вроде хороших туфель, удачно подобранного украшения и ощущения, что в определённый момент именно ты держишь все карты на руках. Правда, сегодня даже привычные маленькие радости не вызывали в ней прежнего воодушевления, потому что дома её ждала Харли, а Харли в последнее время была похожа на грозовую тучу, которой кто-то сообщил, что молнии нынче облагаются налогом.
Бумажные пакеты приятно оттягивали пальцы, и Селина, поднявшись по лестнице, на секунду задержалась у двери, чтобы поправить съехавший на запястье браслет и оценить собственное отражение в потемневшем стекле. Безупречный брючный костюм сидел так, словно был сшит специально для того, чтобы его хозяйка могла одновременно подписывать многомиллионный контракт, обворовывать человека, который этот контракт принёс, и выглядеть при этом единственной разумной женщиной в комнате. Волосы, однако, за день успели потерять часть своей первоначальной аккуратности, а на лице проступила усталость, которую она собиралась списать на недостаточное количество кофе и совершенно неудачное освещение в примерочной. Всё остальное было в порядке: покупки сделаны, несколько полезных знакомств заведены, пара особенно самодовольных мужчин оставлена в приятном неведении относительно содержимого собственных карманов. Обычный день, если не считать того, что мысль о подруге возвращалась настойчивее, чем следовало бы, и каждый раз оставляла после себя неприятное ощущение под рёбрами. Селина не любила беспокоиться о людях, потому что беспокойство имело отвратительную привычку превращаться в привязанность, а привязанность — в обязательства, однако Харли давно и совершенно бессовестно обошла все защитные механизмы, не спрашивая разрешения и даже не потрудившись оставить записку.

Стоило открыть дверь, как её встретил привычный домашний хаос: мягкие лапы застучали по полу, где-то в глубине квартиры недовольно мяукнули, а из гостиной донёсся звук телевизора, который, судя по интонациям ведущего, сообщал миру очередную причину для беспокойства. Селина успела сделать всего несколько шагов, прежде чем обнаружила Харли, устроившуюся на диване с таким выражением лица, будто она лично собиралась подать в суд на весь человеческий род и уже заранее знала, что выиграет дело. Блондинка всё ещё держалась за свою кислую мину с упорством, достойным куда более полезного занятия, и даже появление Селины с пакетами не вызвало ожидаемого оживления. Она умела обращаться с чужими секретами, чужими деньгами и чужими замками куда лучше, чем с чужой болью, особенно если эта боль принадлежала человеку, который обычно заполнял собой всю комнату, смеялся громче остальных и умудрялся превратить даже поход за молоком в представление с непредсказуемым финалом. Тихая Харли была зрелищем настолько непривычным, что Селина почти предпочла бы увидеть, как та поджигает занавески: по крайней мере, в таком случае стало бы понятно, с чего начать.
— Дорогая, если ты собираешься продолжать смотреть на диван так, словно он виноват в твоём расставании, я настоятельно рекомендую выбрать другую мебель, — протянула она, опуская пакеты на стол и снимая пальто с плеч. — У этого бедняги и без того сложная жизнь: на нём спят, едят, плачут, а теперь ещё и обвиняют в разрушении романтических отношений. Давай оставим хотя бы обивку в стороне от семейных драм, хорошо? У неё, в отличие от некоторых мужчин, нет ни малейшего шанса оправдаться. — Селина улыбнулась привычной ленивой улыбкой, надеясь, что знакомая интонация хотя бы слегка заденет Харли за живое, но не стала настаивать, когда та не ответила так, как обычно ответила бы. В конце концов, поддразнивание работало только тогда, когда человек ещё способен услышать в нём приглашение к игре, а не очередную попытку обесценить то, что у него болит. Поэтому Селина ограничилась коротким взглядом, в котором насмешка смягчилась почти незаметной теплотой, и повернулась к кошкам, уже собравшимся вокруг её ног с выражениями оскорблённого достоинства. Вот уж кто не собирался терпеть чужие душевные терзания в ущерб собственному расписанию: один полосатый кот тёрся о край брюк, чёрная кошка с белыми носочками сидела возле мисок с видом строгого бухгалтера, а рыжий нахал, которого Селина втайне считала главным организатором всего происходящего, уже заглядывал в пустую миску и явно готовился объявить голодовку и это ещё остальные не успели появиться, пребывая где-то во сне. Она посмотрела на миски, затем на Харли, затем снова на миски — и в её глазах появилось то особенное выражение, которое обычно предвещало кому-нибудь лекцию о личной ответственности.
— Скажи мне, что я ошибаюсь, милая, и что эти маленькие пушистые вымогатели уже получили свой ужин, — произнесла Селина, присев, чтобы погладить рыжего по голове. Тот немедленно воспользовался слабостью хозяйки, подставив ухо и всем видом показывая, что готов простить её за задержку, если она немедленно исправит ситуацию. — Потому что, если ты забыла покормить кошек, я вынуждена буду признать, что твоё расставание зашло гораздо дальше, чем я предполагала, и нам придётся срочно искать специалиста. Желательно такого, который работает с тяжёлыми случаями рассеянности и не задаёт вопросов, почему у него в кабинете появилась женщина, подозрительно заинтересованная в том, чтобы его кушетка загорелась.

Не дожидаясь ответа, она направилась на кухню, по пути расстёгивая манжеты рубашки. В этом и заключалась одна из особенностей её заботы: Селина могла сколько угодно шутить, язвить и делать вид, будто всё происходящее её только забавляет, но если кто-то из тех, кого она считала своими, нуждался в помощи, она скорее молча поставила бы перед ним тарелку с едой, чем стала бы произносить длинные речи о том, как сильно переживает. Слова вообще были переоценены, особенно в ситуациях, когда можно было просто наполнить миски, заменить воду, проверить, не остался ли кто-нибудь из кошачьей компании заперт в спальне, а затем ненавязчиво устроиться рядом и позволить тишине сделать своё дело. Кошки, разумеется, оценили практическую сторону её философии значительно выше, и вскоре вокруг Селины закрутился небольшой вихрь хвостов, усов и нетерпеливых лап. Она насыпала корм, проверила воду, погладила одну из кошек, забравшуюся на столешницу, и только после этого позволила себе снова взглянуть на подругу. И вот тогда, пока усатые увлечённо разбирались с ужином, Селина наконец достала телефон. На экране сменяли друг друга фотографии ювелирного магазина в одном из приличных районов Готэма: широкие витрины, приглушённое освещение, бархатные подставки с колье, отдельная секция с кольцами и серьгами, которые выглядели так, словно их стоимость могла бы обеспечить небольшой район города электричеством на пару месяцев. Селина пролистнула несколько снимков, увеличила один из входов, затем другой, и в уголках её губ появилась улыбка — не та, которой она приветствовала знакомых или отбивалась от неуместных комплиментов, а гораздо более искренняя, азартная, почти ребяческая в своей предвкушающей хитрости. Она изучала этот магазин уже несколько дней, сначала из любопытства, потом из профессионального интереса, а затем с тем самым чувством, которое возникало у неё всякий раз, когда обнаруживалось, что люди, распоряжающиеся чужими богатствами, слишком сильно доверяют собственным системам безопасности. Охрана была внушительной ровно настолько, чтобы впечатлить покупателя, но не настолько, чтобы остановить того, кто действительно знал, куда смотреть; смены персонала оставляли короткие промежутки, когда внимание сотрудников рассеивалось, а часть витрин, по её наблюдениям, была подключена к отдельной системе, не связанной с общей сигнализацией. Вполне изящная задача, если не пытаться решать её с помощью молотка, крика и фейерверка.

— Итак, моя дорогая, у меня есть несколько предложений, как провести вечер, — сказала Селина, возвращаясь в гостиную и устраиваясь на подлокотнике дивана рядом с Харли. Она протянула телефон так, чтобы подруга могла рассмотреть фотографии, и легонько коснулась её плеча, будто между делом, не превращая жест в демонстративное проявление сочувствия. — Для начала мы могли бы отправиться в этот чудесный магазин и одолжить у него несколько вещей. Не навсегда, разумеется. Просто дать им возможность познакомиться с более интересными женщинами, чем те, которые приходят туда с мужьями и спрашивают, подходит ли им жемчуг к цвету глаз. Посмотри на это колье. А вот эти серьги — практически произведение искусства. И всё это лежит в нескольких шагах от выхода, под присмотром людей, которые, судя по всему, считают, что дорогой костюм и серьёзное выражение лица автоматически делают их непобедимыми. — Она перелистнула фотографии ещё раз, показывая подруге разные ракурсы, но не торопилась переходить к следующей части плана. Селина знала, что Харли не нужно было читать лекцию о преимуществах незаконного обогащения: та и сама могла бы составить целый учебник, причём с иллюстрациями, цветными вкладками и парой страниц, которые лучше не показывать детям. Ей нужно было нечто другое — повод снова заинтересоваться происходящим, возможность переключить мысли с человека, который не сумел оценить её по достоинству, на задачу, в которой они обе были бы хороши. Селина не собиралась обещать, что ограбление исцелит разбитое сердце, и уж точно не собиралась убеждать подругу, будто дорогие украшения способны заменить любовь, привязанность или то раздражающее чувство пустоты, которое остаётся после того, как кто-то уходит. Но она могла предложить ей вечер, в котором не будет места чужим объяснениям, навязчивым воспоминаниям и бесконечному прокручиванию в голове разговоров, которые уже ничего не изменят. Вечер, где каждая следующая минута потребует внимания, а каждая ошибка станет поводом для очередной шутки, а не для новых слёз. — И прежде чем ты предложишь разбить витрину, позволь напомнить, что я не собираюсь оплачивать ремонт чужого магазина только потому, что кому-то не хватает терпения, — добавила Селина, заметив знакомую искру интереса, мелькнувшую в глазах Харли. — Никакого стекла, никаких сирен и никакой импровизированной симфонии из полицейских раций. Есть способы куда изящнее, а я, как ты знаешь, предпочитаю оставлять после себя впечатление, а не счёт за ущерб. Мы дождёмся подходящего момента, войдём туда так, будто имеем полное право находиться внутри, и выйдем с тем, за чем пришли, прежде чем кто-нибудь успеет понять, что именно произошло. В идеале нас даже не запомнят, что, согласись, гораздо приятнее, чем оказаться на первой полосе газеты под заголовком о двух крайне шумных женщинах, решивших проверить прочность бронированного стекла.

Она убрала телефон не сразу, позволяя последней фотографии задержаться перед глазами подруги, а затем повернулась к ней всем корпусом, склонив голову набок с той особенной кошачьей грацией, в которой всегда было чуть больше уверенности, чем требовала ситуация. Селина не стала спрашивать, всё ли у Харли в порядке, потому что обе прекрасно знали ответ, и не предложила забыть бывшего, потому что такие вещи не забываются по просьбе, даже если просьба исходит от лучшей подруги. Вместо этого она мягко толкнула её плечом, едва заметно улыбнувшись, и позволила голосу вновь наполниться привычной насмешливостью.
— Ну что, красотка, готова доказать, что у тебя по-прежнему безупречный вкус, даже если твой бывший оказался ходячим примером плохого выбора? У нас есть целый город, который только и ждёт, когда кто-нибудь испортит ему спокойный вечер, несколько ювелирных изделий, которым отчаянно не хватает приключений, и я даже не буду спрашивать, почему ты до сих пор не покормила кошек, если ты согласишься помочь мне выбрать самое красивое колье. Хотя, должна предупредить: если после всего этого тебе всё ещё будет грустно, придётся искать лекарство посерьёзнее. Возможно, что-нибудь с зубами, хвостом и крайне сомнительными манерами. Но давай сначала попробуем бриллианты, дорогая. В конце концов, у каждой приличной женщины должна быть возможность убедиться, что её стандарты слишком высоки для бывших и вполне достижимы для ювелирных витрин.