Канада встретила их холодом, который не столько ощущался кожей, сколько постепенно проникал куда-то глубже, будто сама погода решила напомнить каждому случайному путешественнику, что человек здесь всего лишь временный гость, слишком маленькое и слишком тёплое существо среди лесов, снега и бесконечного серого неба. Снег лежал вдоль дороги тяжёлыми, неровными пластами, местами уже потемневшими от грязи, и казалось, что зима устала даже от самой себя, но всё ещё продолжает существовать по инерции, потому что не придумала достойной причины уйти. Именно в такой день им и пришлось отправиться за четырнадцатилетним мальчишкой, мутантом, способным одним прикосновением вмешиваться в тонкую химическую механику человеческого организма. Профессор Ксавьер называл это редким и потенциально очень опасным даром, объясняя, что мальчик способен влиять на уровень дофамина в организме другого человека и тем самым менять его эмоциональное состояние почти так же легко, как обычный человек меняет выражение лица. Ульяна, выслушав всё это, пришла к гораздо более простому выводу: четырнадцатилетнему ребёнку дали возможность нажимать на чужие чувства пальцами, а теперь взрослые удивляются, почему всё может закончиться плохо.
Сам мальчишка оказался именно таким, каким Ульяна и представляла его после разговора с Ксавьером: худым, немного взъерошенным, с тем особым выражением лица, которое появляется у подростков, когда они ещё недостаточно взрослые, чтобы понимать последствия собственных поступков, но уже достаточно взрослые, чтобы считать предупреждения окружающих личным оскорблением. В его взгляде постоянно мелькало что-то вызывающее, будто он заранее приготовился защищаться от любого человека, который попытается решить за него, кем ему быть. Ульяна не стала пытаться ему понравиться. Это было бы бессмысленно, да и вообще у неё имелись более реалистичные жизненные цели. Например, пережить дорогу до Вестчестера без необходимости открывать портал в Лимбо посреди вагона и объяснять проводнику, почему в поезде внезапно появился демон с копытами. Китти занималась своей частью поездки, а Ульяна в основном наблюдала за мальчишкой, время от времени бросая на него короткие взгляды, которыми можно было бы заморозить воду даже без помощи её магии.
Поезд тронулся, и постепенно канадские станции, небольшие города и редкие огни человеческих поселений начали растворяться за окном, уступая место пространству, настолько огромному и однообразному, что взгляд буквально терялся в нём, как человек теряется в слишком длинном коридоре без дверей. Хвойные леса тянулись вдоль железной дороги бесконечными тёмными стенами, их вершины иногда скрывались в низких облаках, а между деревьями мелькали замёрзшие озёра, похожие на огромные зеркала, забытые посреди дикой природы. Иногда попадались деревянные дома, дым из труб которых поднимался над крышами тонкими серыми нитями, и Ульяне почему-то казалось, что в каждом из них сейчас происходит совершенно обычная жизнь, настолько обычная, что от одной мысли об этом становилось почти странно. Люди готовят ужин, ругаются из-за мелочей, смотрят телевизор, укладывают детей спать и даже не подозревают, что где-то в поезде через несколько километров от них сидит подросток, который может одним прикосновением сделать их счастливыми, безразличными или совершенно неспособными нормально воспринимать происходящее.
Самое неприятное заключалось в том, что мальчишка, похоже, начинал получать от этого удовольствие.
Сначала всё выглядело почти случайностью. Он касался чьей-то руки, когда пытался что-то показать, задевал плечо, проходя мимо, и после этого несколько секунд внимательно наблюдал за реакцией. Потом эти случайности стали слишком последовательными, чтобы оставаться случайностями. Ульяна замечала, как он смотрит на человека после прикосновения, как отслеживает изменение выражения лица, как будто проводит маленький эксперимент и ждёт результата. В нём было что-то от ребёнка, который нашёл пульт от телевизора и внезапно обнаружил, что может переключать каналы у всего дома, только телевизором в данном случае оказался чужой мозг.
Ульяна не собиралась читать ему лекцию о морали. Она вообще не была человеком, которому следовало бы читать подобные лекции. Но у неё был один принцип, который она считала вполне разумным: если твоя суперспособность требует физического контакта, держи руки при себе, пока тебя не попросили обратного.
Очевидно, четырнадцатилетний возраст плохо сочетался с подобными принципами.
Когда его ладонь в очередной раз оказалась на ноге Ульяны, она сначала просто посмотрела вниз, словно пыталась убедиться, что происходящее действительно происходит, а не является очередной бессмысленной галлюцинацией, которую Лимбо иногда подбрасывает людям с особенно плохим характером. Затем её взгляд медленно поднялся к мальчишке. В этот момент на её лице не было ни злости, ни удивления — только то спокойствие, которое обычно появляется непосредственно перед неприятностями.
— Если ты ещё раз положишь ладонь мне на ногу, я сломаю тебе руку. В трёх местах.
Ульяна произнесла это совершенно буднично, без повышения голоса и без малейшей необходимости дополнительно объяснять, что именно она имеет в виду. В её тоне не было даже привычной насмешки. Именно поэтому угроза прозвучала куда убедительнее, чем могла бы прозвучать любая яростная тирада. Мальчишка убрал руку, и некоторое время после этого в вагоне сохранялась тишина, густая и неподвижная, словно кто-то натянул между сиденьями невидимую плёнку. За окном продолжали мелькать деревья, снег, редкие столбы и провода, а поезд равнодушно стучал колёсами по рельсам, будто происходящее внутри его совершенно не интересовало.
Ульяна уже собиралась окончательно вычеркнуть этот эпизод из головы, когда заметила, что выражение лица мальчишки изменилось. Исчезла самодовольная улыбка, исчезло желание провоцировать, а вместо него на короткое мгновение проступило нечто гораздо менее раздражающее и гораздо более знакомое — страх. Не страх перед ней, хотя и его было достаточно. Это был страх человека, который уже понял, что отныне его жизнь будет разделена на «до» и «после», а назад дороги нет. Страх перед школой, перед другими мутантами, перед профессором Ксавьером, перед собственным даром и перед тем, что однажды он может коснуться кого-нибудь не ради шутки, не ради любопытства и даже не намеренно, а просто потому, что потеряет контроль.
И вот это Ульяну раздражало уже по другой причине. Она слишком хорошо знала этот взгляд.
Когда-то она сама была ребёнком, которого отправили туда, где всё вокруг было чужим и страшным, а взрослые пытались объяснить происходящее словами вроде «безопасность», «обучение» и «новая жизнь». Только её новая жизнь началась не с аккуратного поезда в школу, а с Лимбо, демонов, магии и необходимости научиться выживать там, где само понятие детства выглядело издевательством. Она прекрасно знала, каково это — чувствовать себя не человеком, а проблемой, которую кто-то пытается аккуратно передать из одних рук в другие. Поэтому превращаться в добрую старшую сестру Ульяна всё равно не собиралась. Не дождутся. Она не умела утешать, не любила сентиментальность и считала большинство попыток взрослых «поговорить по душам» крайне эффективным способом сделать ситуацию ещё хуже. Но позволить мальчишке решить, что он чудовище только потому, что его способность опасна, она тоже не могла.
Это было бы слишком знакомо.
За окном тем временем пейзаж начал меняться. Бесконечные леса постепенно отступали, снег становился редким, между деревьями всё чаще появлялись дороги, линии электропередач, склады, небольшие города, а затем — всё больше огней, машин и домов. Цивилизация возвращалась постепенно, словно огромный организм, который медленно просыпался после долгого сна. Где-то далеко впереди находился Вестчестер, школа Ксавьера, новые лица, новые правила и новая жизнь, которую мальчишка пока воспринимал скорее как приговор, чем как спасение. Ульяна смотрела на приближающиеся огни и чувствовала странное, почти незаметное напряжение, которое не имело ничего общего с предстоящим прибытием.
Ей казалось, что поезд слишком долго ехал в одну сторону, будто не просто пересекал расстояние между Канадой и Нью-Йорком, а постепенно приближался к чему-то, о чём никто из них пока не знал, а потом поезд вошёл в тоннель. На несколько секунд окна превратились в чёрные зеркала. В стекле отразились сиденья, тусклые лампы, фигуры пассажиров и лицо самой Ульяны. Но за её отражением, глубже, там, где должна была быть всего лишь темнота, ей вдруг почудилось знакомое пространство — бесконечное багровое небо, чёрные силуэты далёких башен и что-то огромное, движущееся где-то за пределами зрения. Лимбо.
Ульяна моргнула.
Отражение снова стало обычным.
Она несколько секунд продолжала смотреть в окно, после чего медленно отвернулась, решив пока ничего не говорить. Возможно, ей просто показалось. Возможно, усталость после дороги наконец начала брать своё. А возможно, Лимбо действительно каким-то образом почувствовало её присутствие и теперь напоминало, что от него не так просто избавиться, даже если между ними лежат тысячи километров и несколько тонн стали.
Ульяна снова посмотрела на мальчишку. Тот сидел тихо, его руки оставались при нём. Уже неплохо. Она взглянула на Китти украдкой и снова перевела взгляд на окно, где вместо заснеженной канадской пустоши теперь мелькали огни приближающегося города, и едва заметно усмехнулась.
Это будет долгая поездка
Весной здесь даже не пахло, и до неё было ещё настолько далеко, что сама мысль о первых тёплых днях казалась чем-то из области фантастики, красивой сказкой, которую рассказывают детям, чтобы они не слишком расстраивались из-за очередного утра, начинающегося с холода, серого неба и снега под ногами. Зима всё ещё держала Канаду в своих руках с той упрямой жестокостью, с какой человек, не желающий признавать поражение, цепляется за уже давно проигранный спор, и, судя по всему, уступать собиралась нескоро. Ульяна смотрела на белые поля за окном, на голые ветви деревьев и редкие тёмные пятна хвои, пробивающиеся сквозь снег, и думала, что до весенней оттепели им ещё так далеко, что за это время можно успеть окончательно поссориться, подраться, спасти мир и снова поссориться — причём всё это, вероятно, успеет произойти ещё до того, как здесь растает хотя бы половина снега.
Наконец вагон снова погрузился в относительно спокойную тишину, и Ульяна позволила себе откинуться на спинку сиденья, скрестить руки на груди и закрыть глаза, чувствуя, как напряжение понемногу отступает вместе с мерным стуком колёс. По крайней мере, мальчишка наконец понял простейшее правило человеческого общения: не стоит трогать незнакомую девушку без её разрешения, особенно если эта девушка умеет колдовать, носит меч и уже совершенно ясно объяснила последствия. Её вполне устраивало, что руки подростка теперь находились там, где им и полагалось находиться, — желательно подальше от неё и вообще в пределах его собственного личного пространства. Ульяна глубоко вздохнула, устроилась поудобнее и с едва заметной усмешкой подумала, что иногда маленькие угрозы работают куда эффективнее долгих воспитательных бесед. Наконец-то можно было просто закрыть глаза и хотя бы несколько минут не ждать очередного бесцеремонного прикосновения.
тетрис
