rhaena targaryen » рейна таргариен
a song of ice and fire » песнь льда и огня

thea sofie loch naess

Она мечтает летать. Совсем ещё маленькой девочкой Рейна смотрит на отца - и видит его дракона. Смотрит на мать - и видит её дракона. Смотрит на сестру, у которой вылупилась маленькая драконица, и... Нет, конечно, это не всё, что видит Рейна. Она доказывает себе и окружающим, что ничем не хуже: зато знает историю, зато больше времени отдаёт танцам и этикету, зато проглатывает книги, как драконы глотают овец. Этот маленький (невыносимо огромный) недостаток не делает Рейну злее или обидчивее, наоборот, мягкостью и любовью она старается закрыть свою тихую печаль, обласканная ответной нежностью и лаской окружающего мира, сестры и многочисленных родственников. Но она смотрит в небо, и смотрит, и смотрит, и надеется - ведь её дракон может вылупиться позже или, наоборот, может быть, это кто-то древний, на ком летали королевы или короли прошлого. И взлететь сама! Эта романтичность мешает ей воспринимать реальность слишком жестокой, и в любом событии Рейна видит в первую очередь связь со старыми валирийскими сказаниями. Она понимает и смысл жестокости, и боль потери (в мире так много потерь и боли), но держится за другое. Единственная обида, которую Рейна не может простить до конца - это то, как кузен Эймонд тайком пробрался к Вхагар и оседлал её.

твинки мэйн, твинков нет

персонаж по заявке нужные

связь Скрытый текст: Для просмотра скрытого текста - войдите или зарегистрируйтесь.

пост

Голос сестры вплелся в шум прибоя — ласковой, тягучей мелодией, на которую невозможно было не откликнуться.
— Ибо если ты взглянешь — она ярче златого пламени,
Кажется, даже солнце бледнеет рядом с её лицом, — протянула Бейла, не открывая глаз, будто в полусне. Ей было слишком спокойно под защитой скал и своего крылатого продолжения. Здесь было их святилище — и, быть может, их храм. А боги их были не холодными изваяниями, а дыханием, жаром, кровью и пеплом. Нежные боги, жестокие боги; такие же, как они сами.
В памяти всплывали иные святилища — не высеченные в камне, как на далёком, ещё неизведанном сестрами материке за проливом, но живые: разлапистые крыши и светящиеся фонари Лисса, лёгкие балконы Миры, где женщины в струящихся тканях извивались под музыку флейт, не ведая стыда. Там их мать и отец встречались, как живое предание, несомое на крыльях древней магии. В Браавосе купцы осыпали принцесс цветами и украшениями — потому что верили: к ним приплыли мифы из плоти и крови, и любой дар будет сторицей вознаграждён.
Тогда всё случалось впервые: соль на губах, аромат редких благовоний, шествия сквозь извилистые улицы, озарённые огнём факелов, приветствующих тени, скользящие в небе. Размах крыльев Вхагар заслонял целые площади.

А сейчас Бейла рассмеялась, не позволив Рейне закончить стих (они могли спорить так часами — в странном, нежном соревновании, вспоминая строки друг за другом) — негромко, но с тем гортанным, переливчатым оттенком, в котором септы чуяли дерзость. Смех переливался, как густое вино из чаши, и будто бы даже тень драконьего крыла, скользнувшая по берегу, замерла, прислушиваясь. Плясунья любила теряться в сверкающем небе на секунды, чтобы потом обрушиться ветром, вздымающим волну и распугивающим птиц.

— Пусть всё бледнеет, — выдохнула Бейла почти неслышно, приподнявшись вслепую и наугад коснувшись губами щеки сестры. — Пусть мир растворяется в тенях. Мы — пламя.
Она повернулась чуть ближе и, поймав момент, легко прикусила нижнюю губу Рейны — игриво, не более чем касание. Затем вновь откинулась на песок, позволяя солнцу облизать её, как влюблённый зверь. Песок цеплялся за кожу, будто стремясь удержать её на этом берегу, среди расплавленного сияния, льющегося с небес. Лёгкая улыбка осталась на губах — в ней звучало валирийское «да», больше похожее на щекочущее «ммм», чем на осознанное согласие.

Она приподнялась, смахивая с тела золотистую пыльцу; песок здесь был особенный — местами чистый, почти белый, местами усыпанный тёмными, пепельными вкраплениями, как будто память о старых вулканах всё ещё тлела в нём. В этом было больше дома, чем в замке далеко за их спинами, невидимом отсюда. Золотые браслеты на щиколотках звякнули, чуть сползая по коже. Строфион держался на её груди ленивой повязкой — не столько одеждой, сколько намёком, дразнящим следом мира, в котором красота не скрывалась. Волосы, спутанные ветром, пылали, как расплавленные нити серебра. Она взяла тонкую прядь сестры, подвела к губам и произнесла, нарастая голосом, как гроза за горизонтом:
— Я стану духом из лавы. Приду ночью, весь город будет спать. Только ты — бодрствуешь. Смотришь в окно. И тогда…
Она склонилась, прижавшись щекой к щеке, и продолжила:
— Я врываюсь сквозь решётку и уношу тебя на крыльях, как волантийский демон, весь из пламени и глаз. Мы летим над улицами, где всё ещё слышны стоны плавящегося камня.
Но даже в этих словах проскользнула еле заметная тревога. Иногда по ночам Бейла просыпалась и смотрела на Рейну — спящую так глубоко, будто её тянут назад, в чрево земли. У Рейны не было дракона. Перламутровая драконица давно уже жила в её собственной крови, танцевала огнём под кожей, хоть и не скоро поднимет в небо по-настоящему — а у Рейны… всё ещё нет. Это не разделяло их, не оставляло шрамов, не оборачивалось обидой, но всё же порой Бейле хотелось оберегать сестру так, как это сделал бы дракон.

Она поднялась и сладко потянулась до звона суставов, а затем почти сразу же бросилась к воде, звонко крикнув через плечо:
— Если догонишь — я позволю себя схватить!
Брызги хлестнули вверх, словно дракон ударил хвостом по глади. Плясунья заворчала в глубине лагуны, поднимая волну, под которую Бейла радостно нырнула, растворившись в солнечном и солёном водовороте, пока её голос ещё плыл над водой.