Hecate » Геката
greek mythology » греческая мифология

используемая внешность

Над трезубцем дорог три луны, и каждая шепчет её имя. ● Вечный проводник душ, триединая богиня магии, тайных знаний, хранительница ключей от всех дверей этого мира, в том числе скрытых от глаз человеческих, обитательница перекрёстков, наделённая властью на небе, земле и в море. Цифра "три" повсюду, она — знак, дар и проклятье. ● С мёртвыми вести дела нравится куда больше, чем с живыми. Живые почему-то постоянно норовят чего-нибудь неприятного натворить. ● Сама себе власть и хозяйка, та самая старшая дочь, которая однажды ушла из дома и более лишний раз не отсвечивает. Кто бы знал, где её черти носят. ● Её каждая собака на Земле знает. ● Не учите её тайной магии, она её написала. ● Видит и слышит явно больше, чем хотелось бы, но замки на её шкатулке с тайнами куда крепче, чем те, что были на Ящике Пандоры. В отличие от него, у неё в принципе есть замки. ● Страсти Олимпийского двора не волнуют, не пугают и даже не интересуют. Лишь бы мир сильно не шатали.

твинки твинк lune (id 842)

персонаж по заявке тык

связь —

пост

Душа моя — маятник
Время — слезы.
Качнется то вправо, то влево —
Не верьте.
Она просыпается слишком поздно,
А я прихожу за ней вместо смерти.

Сотни, нет, тысячи слов обрушиваются на голову, стучат по макушке, почти как летний град бьёт по черепице, если бы они атаковали беспорядочно, но их траектория сводится в одну точку, словно там, под ещё сырыми чёрными волосами, грязной кистью, утопленной в крови, обозначили мишень, и нет смысла уворачиваться, нет смысла даже пытаться, они достанут за любым укрытием, за любой бетонной стеной, за любой железной дверью. У них нет глаз, им не нужно видеть, чтобы ударить точно в цель. Они втаптывают в сырую землю остатки огня непокорности, что когда-то по яркости мог сравниться едва ли не с солнцем, закрывают наглухо все окна, перекрывают кислород в комнате, и ничего не остаётся, кроме как взглянуть прямо в дуло пистолета, целящегося в дыру в груди, где когда-то грелось сердце.

Вот она я. Стреляй.

Сиэль знает Люнэ и не знает жалости — она спускает курок, вместо одиночного выстрела отправляя в полёт целую очередь, решетящую уже давно не совсем живое тело, вернее, то, что от него осталось после того, как оно в очередной раз рвёт само себя изнутри. Директор заброшенного кукольного театра обрезает одним свистом ножниц все оставшиеся нити, небрежно роняя свою единственную артистку прямо на сцену и оставляя её так: с переломанными руками и ногами, со свёрнутой шеей, с перекошенным в гримасе предсмертного ужаса ртом, с холодной пустотой в глазах. И ровно такая же пустота теперь смотрит на Сиэль, когда Люнэ поднимает взгляд, словно по приказу.

В опустившейся с равнодушного неба полутьме радужки сливаются со зрачком и кажутся практически чёрными. Два давно потухших уголька в агонии мечутся от одного глаза напротив к другому, отчаянно ищут что-то, что могло бы зажечь их вновь и совсем не понимают, что своё они уже давным-давно отгорели, словно призраки, которые не могут осознать, что мертвы, и дальше гуляют по улицам, как по лабиринту без входа и выхода, заглядывают в окна к родным и искренне недоумевают, что не так. Лей в них керосин литрами, раздувай давно отсыревшую растопку, закорми их дровами так, чтобы они подавились, когда накинутся на него в приступе дикого голода — едва ли что-то щёлкнет. Если глаза — это зеркало души, то чёрные глаза — явное свидетельство того, что дома уже никого нет.

Люнэ смотрит на Сиэль так, словно едва ли её узнаёт. В эти редкие моменты, когда сброшены все маски, даже те, которых на самом деле нет, они словно каждый раз знакомятся заново, хотя уже прекрасно знают, чего ждать друг от друга — порочный круг из раза в раз повторяет сам себя, давно превратившись в колесо, а они как две запертые в нём белки, вечно крутят его, периодически наступая друг другу на хвост. Люнэ смотрит так, словно между ними дверь — и в какую сторону ни открой, за ней стоит не та, кто кажется, и всё же каждый раз они её открывают, чтобы достать из затопленного подвала то, что там сидит и ревёт, чтобы дать ему столь желанную свободу, а потом закономерно отнять. Ведь так ничего не изменится. Они соскребут последние корки с ран и разойдутся, истекая кровью, а завтра жизнь продолжит идти по тому же пути, по которому брела до этого — одна пустится в очередной забег с самой собой, вторая пойдёт дальше искать себя на дне бутылки. Ровно до тех пор, пока их взгляды вновь не пересекутся в толпе. И тогда всё по новой.

— Я тоже устала, — слова не даются так же легко, когда приходится говорить о себе — они ещё невыносимее, чем пытаться своими неловкими речами поднять кого-то со дна. Люнэ никогда не удавалось укротить вербальное сочувствие, всё, что было в её силах — просто находиться рядом и брать на себя столько чужого бремени, сколько получалось, а потом грызть себя бессонными ночами до полубреда за свою же душевную нищету. И она бы зашлась искренней завистью столь развитой риторике, гори в ней ещё хоть что-то, но последний внутренний костёр беспомощно шипит и расходится белым дымом, попавший под ливень из слёз, которые копятся внутри, но никак не могут найти путь наружу — протоки в глазах давно стали руслами пересохших рек. Молчать не хочется, но каждое слово, что просится из неё, будет звучать, как бессмысленное оправдание, и приходится затыкать себя самостоятельно, чтобы не сделать хуже — хотя кажется, что хуже уже некуда. Ком в горле начинает царапать, словно звуки, пытающиеся обрести хоть какую-то форму, отрастили когти и безуспешно проскребают кожу изнутри. Воздуха вокруг так много, а дышать всё равно как будто нечем, ветер обнимает их обеих в попытке унять хотя бы каплю разлитой на металлическую решётку боли — так хочется вручить ему двадцать один грамм своей уродливой души и послать его куда подальше, лишь бы больше никогда не заглядывать в неё самой.

В какой-то момент Люнэ была искренне уверена, что сможет этого избежать, но эта уверенность оказалась не такой уж и живучей и быстро закончила свой короткий путь в трёх метрах под землёй. Сиэль больше не хочет причинять боли — она тоже, но одним нежеланием не остановить волну, которая уже их накрыла. Их очередной поединок, столкновение двух разных, но всё же столь похожих миров, в котором не будет найдено ответа ни на один вопрос. Самая настоящая война за лекарство, которого на самом деле не существует. Рано или поздно это их убьёт. Однажды кто-то просто не рассчитает силы и ударит чуть больнее, чем хотелось бы.

Она всё так же сидит, закованная холодом, словно чужие слова прострелили сухожилия в ногах, и теперь при всём желании не получится сдвинуться с места. Всё так же смотрит, не потому, что не позволяет себе сбежать, а потому, что сил на это попросту нет — и вот она, та самая причина, самая глупая причина остаться. Она признаётся сама себе в этом честно, не вслух, но всё равно теперь хочет умереть прямо на месте, в моменте собственное существование становится противным даже как концепция. Ей хочется скрутить себя в узел, завернуться в кокон. Залечь на дне колодца, мимо которого будут ходить люди, из которого будут пить, даже не подозревая, какое чудовище прячется под толщей воды с прикованным к ноге пушечным ядром и с тоской поглядывает на небо, меняющее цвета. Хочется закрыть глаза — и проснуться, когда всё закончится.

Если закончится.