В Аверно время течет медленно, как кисель. Солнце здесь не светит, день не сменяется ночью, а о том, что такое времена года, и вовсе вспоминать больно. Можно зарубки на древке топора оставлять или даже на рогах, только это ничем не поможет - в аду ты вечно устал, и дни не сменяют друг друга. Если отталкиваться от того, что дни разделяются ночами, во время которых полагается спать, то здесь все иначе - здесь есть передышка, когда тебе дозволено закрыть глаза и отрубиться, чтобы проснуться снова таким же уставшим, как и "вчера". Да и выспаться не получается. В любой момент откуда-то может прилететь. Карлах иногда вспоминает, что перед сном когда-то полагалось переодеваться, но теперь этот концепт от нее дальше, чем... Всё хорошее.
Она была совсем другой, когда попала сюда. Сюда попала какая-то другая Карлах. Си-ильно моложе. Высокая, уже крепкая, с такими налитыми щеками, с живым бьющимся сердцем в груди - нежнейшим. Ей тогда часто говорили, что у неё нежное сердце. Она вспоминает об этом до сих пор иногда. Было ли оно и впрямь таким нежным, когда его вырвали у нее из груди... Тогда, черт-те сколько лет (или все-таки месяцев?) тому назад, она еще не была покрыта шрамами с ног до головы и до ужаса боялась огня. Образ той девятнадцатилетней девчонки поначалу приносил ей невыразимую, нестерпимую боль, от которой она полыхала как факел. Как сегодня помнит тот шок, когда обнаружила эти патрубки на своих плечах, когда впервые вдохнула запах собственных жженых волос, когда двигатель в её груди впервые разорвал ее изнутри. Очнувшись в той комнате в первый раз, она пришла в такой ужас, что её всю обуяло огнем на месте, прям женщина-факел: в висках гремело оглушительное "ЭТО БЫЛО МОЕ ТЕЛО! МОЕ СЕРДЦЕ!", а кожа ее уже плавилась, боль помножала боль, и иногда она думает, что лучше бы умерла прямо там... Но не умерла. Эти чудовищные ожоги по всей правой половине тела - артефакт из того самого дня.
Поначалу она била себя по лицу и запрещала себе об этом думать. Оказывается, полыхала от такого "самоконтроля" еще сильнее, и перестала отворачиваться. Каждый шрам и каждый всполох боли теперь стали топливом её ненависти к Зариэль, напоминанием, почему ей не следует умирать. Нельзя. Ни при каких обстоятельствах.
Слово "ненависть" слишком ласковое.
За все то время, что Карлах здесь торчит (мытарствует, выживает, терпит), Зариэль успела к ней по-своему привязаться. Карлах теперь ее личная телохранительница, и это назначение, как и все остальное в этой сраной бездне, выглядит как издевательство, как плевок прямо в душу. Она когда-то ведь гордилась тем, что делала. Она кайфовала от этого, она любила свою работу, пока Горташ не выковал из её преданности нож, которым ударил её в спину. Когда-то она служила человеку, которого уважала и любила. Теперь делает то же самое в аду для этой лицемерной суки.
Однажды, давным-давно, Зариэль сказала ей: "Ты слишком сентиментальна для кого-то, обладающего такой мощью". И звучало это почти как материнское наставление, но со временем Карлах возненавидела её и за эти слова тоже. Потому что впоследствии Карлах своими глазами увидела Адских Всадников - смертных, которых Зариэль привела сюда, еще когда была ангелом, - и узрела, что бывает с теми, кто перековывает себя ради выживания в аду. Сделай она то же самое, кто знает, что было бы. Быть может, сама бы уже стала дьяволицей и правила бы собственным клочком этой пылающей задницы, и вместо того, чтобы махать топором, вела бы целые легионы, но к добру или к худу, Карлах ни на минуту не забывала о том, кто она такая. Каждый раз, когда Зариэль говорила с ней как с каким-то тупым огром, чье существование сводится лишь к тому, чтобы искать, находить и убивать, Карлах говорила с самой собой.
"Ты живая."
"У тебя (было) нежное сердце."
"Ты родилась и выросла во Вратах Балдура."
"Твои родители - Каэрлах и Каэрилла Клиффгейт. Они любили друг друга и любили тебя. Ты родилась, чтобы повторить их судьбу. И ты её повторишь."
Когда-то я любила бить морды и дебоширить. Это разгоняло кровь в моих жилах. Но это не значит, что я должна делать это до конца своих дней. Я больше этого. Я больше этого, была и буду, даже если ты никогда в это не поверишь. Пошла ты. Гори в своем аду.
Но вместо Зариэль горела Карлах.
Зариэль никогда ее не слушала, потому что не собиралась. Если у тебя есть здоровенная дубина, тебе неинтересно, что она чувствует - тебе нужно, чтобы она больно била твоих врагов. А с дубинами у Зариэль дела были плохи... Сто лет назад были плохи, и сейчас не очень. Война никогда не заканчивается: Зариэль завоевывает преисподние по кусочкам, и приобретая один, теряет другой. Те, кто сражается под её знаменем, не любят её: они делают это, потому что привыкли, потому что забыли, как можно иначе, потому что не имеют выбора. Дьяволы, камбионы, грешники, должники, лемуры, Адские Всадники, даже незадачливые колдуны, доигравшиеся со своими покровителями - они ненавидят Зариэль, ненавидят своего врага и ненавидят друг друга. Они измотаны, голодны, озлоблены, они не сражаются ни за что - у них нет дома, куда они могли бы вернуться после войны, и никакого после для них тоже нет, и неоткуда взяться ни товариществу, ни единству, ни сплоченности; это просто бесконечная мясорубка смерти и ненависти, и чем дольше Карлах в ней вертится, тем лучше понимает, что этой войне не суждено закончиться никогда. Потому что воевать в ней просто некому. Зариэль хоть и променяла ангельские крылья на опаленные демонические, но от ангельской морали не отказалась: высшее благо, любой ценой, вопреки здравому смыслу. Так и выглядит ад.
И она додумалась вовлечь в эту войну смертных.
"Она сделала ЧТО?!" - этот возглас Карлах испустила внутри себя, потому что возмущение было некому даже разделить. Кровь застыла в её жилах, вдруг, впервые за всё это время превратившись в лёд, когда она услышала, что Зариэль утянула в ад целый город.
Целый город, в котором живут десятки тысяч Карлах.
Столько оборванных судеб...
Она и при жизни (было бы сердце - сжалось бы от этих слов) мечтала побывать в Эльтуреле, мечтала увидеть город, где живут такие же, как она, где тифлингов не сторонятся и не притесняют - и сейчас тоже туда рвалась. Но Зариэль держала ее на коротком поводке, будто бы догадавшись, что от новости об Эльтуреле в Карлах зажглась - о нет - надежда. Вряд ли такое понятие вообще появлялось на горизонте ее размышлений, но мало ли. Карлах видела его издалека: город нарисовался на горизонте, испускал огромный столп черного дыма, в котором можно было разглядеть башенки, крыши, стены и ворота, за которыми горели огоньки, которые зажгли те, кто мог бы её понять... Такие родные огоньки.
Когда Карлах смотрела на город на горизонте, мотор в её груди ревел так, что под ребрами всё выло от боли.
Сколько времени прошло с тех пор - сложно сказать. Но после того, как Эльтурель обрушился в Аверно, Карлах будто бы сломалась. Когда Зариэль отправляла её в горячие точки, она становилась будто бы сама не своя - чаще подставлялась, чаще возвращалась побежденной и ни с чем, словила несколько переломов и даже лишилась одного рога; двигатель в груди теперь вообще перестал стихать и горел белым пламенем, настолько горячим, что временами Карлах даже плакала у всех на виду, чувствуя, как ожоги образуются прямо внутри, на её легких, на её мышцах и костях. Её бесконечно лихорадило, и пот не высыхал теперь уже совсем. Она плавилась заживо.
"Там живые. Там тифлинги. У меня нет больше права ошибаться. Нельзя их подводить."
Зариэль однажды смерила её долгим задумчивым взглядом. Дернула её за подбородок длиннющими когтистыми пальцами, рассматривая, будто решение неполадки было написано у Карлах на шее.
- Хммм, - так хмыкают, когда у телеги колесо ломается на ровной дороге. - Сходи-ка ты в кузни. Сейчас не время для... Этого всего.
Карлах ненавидела кузни.
Потому что там творилось то же самое, что и на поле боя, хуже того: кузни напоминали ей о том дне, когда она лишилась сердца. Механики заставляли её раздеваться и укладывали на каменные столы, запуская в её свои руки, и тогда она чувствовала себя зачем-то ожившей головой, которую чья-то извращенная магия приплавила к огромной машине. Машину нужно чинить. Голова - так, просто мешается. Обычно, привязанная к столу, она старалась злиться. И часто сквозь злобный оскал всё равно проступали слёзы.
В Аверно повсюду было жарко, но в кузнях даже ей всегда нечем дышать. Повсюду стук, шипение, все толкаются, кто-то обязательно орёт, на тебя глядят серые безрадостные рожи, день за днем, день за днем, одни и те же рожи, мечи, топоры, булавы, металл, камень, сталь, огонь, резать, убивать, жечь, мочить, крушить, всё это в темноте, в клубах дыма и копоти, и конца этому нет и не будет, всё это просто так, ни за что, отец говорил: "наследие - это сажать цветы в саду, которого ты никогда не увидишь", и здесь она сажает эти цветы, она здесь затем, чтобы никому там, наверху, не пришлось, чтобы они, наверху, гуляли в этом саду и жили, жили...
Вдруг она слышит другой звон. Глупо, наверное, но в этом звоне есть жизнь. Молот маленький совсем, еще не почерневший от дыма и копоти. И его держит в руках тифлинг.
Двигатель самую малость успокаивается, и вдох, который делает Карлах, вдруг приносит облегчение.
- Привет, боец, - она держит руку на груди, будто прикрывает огненные всполохи под кожей. - Я тебя здесь раньше не видела. Ты что...
Он оттуда! Должен быть...
- Ты из Эльтуреля?
На мгновение даже забыла, что хотела и зачем пришла. Боги. Должно быть, он еще помнит, как пахнет трава.
