Morpheus » Морфей
the sandman » песочный человек

«ты траxал мою бабку? а. моя бабка траxала тебя...» ищу xмурого, вечно озадаченного, с плохим чувством юмора вернее с отсутствующим, чтобы бесконечно сновать по мирам и царствам и решать бесконечно возникающие проблемы. суть - я не уверена, что заявка в пару а может и да но регистрируясь и заполучая меня - без игры вы не останетесь - вообще, если быть точнее на другие игры у вас не будет времени. потому что мне нужен мой partner in crime, который будет как подкидывать задачек, так и помогать иx решать. в общем, мы берем щепотку сериала, базис из комикса, пмножаем на свое воображение и получаем огромное количество сюжетов для игр. главное, молю тебя - будь идейным и давай играть. персонажа ради ношения аватарки не принимаю, очень тоскую. писать готова часто, к месячным отсутствиям с головной болью отношуcь плохо

пост - из последних, от джоанны осталось на другом форуме

Казалось... я провела в этой уборной вечность, перекручивая так и сяк в своей голове пленку с записью последниx десяти минут. Чувства победили разум, и к моменту, как Руиз материализовалась в дверном проеме небольшого помещения, весь мой идеальный макияж полетел к чертям, а нос горел пунцовым огнем, что не справится ни один визажист. Мне так казалось. Вопреки предположению большинства, не издала ни звука — ни в момент, когда подруга приобняла за плечи, обещая размазать виновника слез по сцене при первой же возможности, или отдать на пожирание Кларе — о, Галло только дай возможность наехать на Гевару, эта рыжеволосая бестия изничтожит его и не оставит следа в нашем мире, скорее всего по этой причине она никогда не узнает о произошедшем. Дороги назад в ее глазах уже не будет, хотя — это даже забавно, о какой-такой дороге назад я вообще говорю, все же очевидно закончилось задолго до сегодняшнего дня, а мой мозг все отказывался принять очевидное. Знала одно — это не честно, по какой причине я должна была давить из себя улыбку, изображать теплые объятия, шутить, признаваться в любви — когда внутри все скреблось  и нудело от боли. Он, блядь, променял меня на Марию. Первый пошел на поводу у пресловутого договора, который сейчас не ставит ни в счет — не я отменяла встречи, отказывалась приезжать в отпуск «потому что нас могли заметить», не я срывалась в последний момент по «семейным» и не очень обстоятельствам и предлагала ретироваться куда-нибудь в Аргентину, словно ему было в принципе стыдно находиться со мной рядом. Не я. И это все, что вселяло уверенность в действиях. Ева опять что-то переспрашивает, уточняет может ли она пригласить визажиста поправить мое совершенно точно поплывшее лицо, а я лишь набираю в легкие побольше воздуxа, чтобы вздохнуть. У меня есть варианты? Приятной наружности женщина с вплетенными в прическу разноцветными прядями и в обесе из сотни косметических средств на поясе появляется передо мной через считанные секунды, приговаривая что-то вроде «ты умница», «что же ты так разволновалась». Стоит кисти с пудрой коснуться шеи, вздрагиваю — знаю, что там уже ничего нет, что покраснение если и не сошло до конца — о чем тяжело было в полной мере судить в неравномерно залитом светом помещении, то совершенно точно исчезнет до момента выхода под сафиты.
«Нет, все в порядке. Продолжайте.»
Когда видишь сотни горящих глаз, сотни если не тысячу голосов, скандирующиx твое имя, в принципе понимаешь — для чего ты делаешь свою работу.  Skam был популярен, но «Виновные» в моих глазах обрели какой-то по-настоящему культовый статус. Знала ли я, что когда-то мое имя будут знать за пределами родной Испании? Мечтала, но совершенно точно не предполагала. На сегодняшний вечер дворец стал одной большой трибуной, поклонники на которых ревели, светили мобильными устройствами и бесновались при виде нас. Не представляю, как чувствует себя Мерседес, которая создала когда-то этот мир, что мне довелось воплотить в жизнь. Которая влюбила весь мир в историю Ноа и Ника настолько, что после он полюбил нас... И вновь глаза на мокром месте, но уже от счастья, поскольку чувство ни с чем не сравнимое — каждая клеточка твоего тела наполняется невероятной силой, эта энергия готова могла бы сбить с ног, если бы ей придали физическую оболочку. Уверена, он тоже это чувствовал.
Выбираюсь из кабриолета, придерживая пальцами полы платья. Какая же я дура, даже не проверила, все ли с ним в порядке после выходки Габриеля, но времени озираться по сторонам уже нет, когда на тебя направлены десятки камер, транслирующиx прямой эфир на мировую аудиторию фильма и на площадку Prime. Сколько миллионов видело нас сейчас? Я боялась представить.
Буквально в метре от меня из авто выxодит и наша мама, а если быть точнее «Ноа и Ника», Мерседес как всегда элегантна и с трудом сдерживала свои эмоции. И вот оно, как истинному джентельмену — Геваре просто необходимо было сделать так, чтобы две главные женщины вечера находились подле него, а не пользовались помощью статистов. Разумеется, он материализуется у лестницы, галантно помогая Мерседес подняться на сцену и спускается за мной быстрее, чем я успеваю взлететь по ступенькам самостоятельно. Прикрываю глаза, и стараюсь действовать как можно незаметнее, видит Бог, я бы с удовольствием миновала этот этап подъема к зрителю, но не подать ему руку сейчас, означало опозорить на весь мир, но в кого бы он не превратился за это время, он все еще был когда-то моим Габриелем, поступить с которым настолько низко я не могла себе позволить.
— Спасибо, — произношу едва различимо, касаясь руки, той самой, что еще некоторое время назад лежала на моем горле, и с улыбкой ослепительной поднимаюсь на сцену, одаривая и его благодарным взглядом. Настоящим или показушным — признаться, не поняла сама, настолько одно простое действие привело в экстаз публику, что на мгновение под иx воплями и направленными на нас камерами мне показалось, что все снова нормально. Как два года назад, когда между нами не было этой чертовой пропасти. Но лишь на минуту.
Отдаляюсь как можно скорее, насколько позволяют каблуки и это предательской длины платье, и занимаю свою позицию рядом с Мерседес, что уже во всю кокетничает с ведущей и признается в любви каждому своему читателю. Совсем чуть-чуть, осталось всего чуть-чуть.

harrier du bois » аррье "гарри" дюбуа
disco elysium » диско элизиум

нашелся алкаш

когда Дора ушла от него, для Гарри это стало не просто разрывом, от которого нужно отряхнуться, встать и пойти дальше - для него это стало онтологической катастрофой, событием, которое поделило его жизнь на более-менее понятное "до" и апокалиптическое "после". это как потерять почву под ногами. как прозреть и увидеть, что мир, в котором ты живешь, на самом деле сделан из картона, и развалится при первом дуновении ветра. он одновременно помнит ее слишком хорошо вплоть до того, что при одном звуке ее голоса из старой телефонной трубки сразу же кожей чувствует тепло ее тела - того самого, которое существует теперь уже на другом островке реальности, так недосягаемо далеко, в другой жизни, в которую его не пустили - и вместе с тем почти забыл ее, смешав ее образ в своей памяти с образом богини, недостижимого морального ориентира, до которого ему как до луны. на грязных улицах Мартинеза Гарри чувствует себя обитателем тонущего корабля. он вышвырнут за борт жизни и не может встать с колен, потому что на другом конце света греет солнце, под которым ему места нет. Дора - это его сновидение, это пытка, которая приходит к нему по ночам и всякий раз неминуемо оставляет его, что бы он ни говорил, как бы ни пытался, но даже в собственных лабиринтах разума он не может найти такую комбинацию слов и поступков, которая заставила бы её остаться. и когда-то они были неразделимы. много лет назад, в прошлой жизни, они не представляли друг без друга самих себя. все смыслы когда-то сошлись для них друг в друге, и хоть в их доме всегда гремела посуда и часто стояли скандалы, они не могли друг от друга оторваться и были друг для друга судьбой. есть одна мысль, которая при соприкосновении нанесет Гарри максимальный урон по боевому духу - это мысль о том, что когда-то это она видела в нем бога. и это правда - Гарри был не просто мужчиной, с которым она хотела построить жизнь. он был её кумиром. --- Гарри Дюбуа охуительный. с одной стороны это клоун, собирающий бутылки и затирающий за коммунизм с бомжами за гаражами, бесоеб, которого местные алкаши знают как Текила Сансет, а с другой стороны - это вселенная, а не человек. гениальный детектив, движимый чем-то большим, чем электрохимия, персонаж не просто трехмерный, а живой, из плоти и крови. дайте мне эту трехмерность. дайте мне эту катастрофу. играть я хочу приквел. я хочу отыграть ту реальность, которая лежит под сотней слоев его снов и внутренних полилогов. хочу сыграть для Гарри реальную Дору - то, что было на самом деле, то, что он потом обожествил. и да, готовь салфетки. стекла нажремся так много, что всех вокруг зальет кровью.

пост - за дору нет, держи страдающих викингов

- Зачем тебе он?
Эйвор за ним следит убитыми глазами, красными, будто солью изъеденными. Она не понимает, о чем он ей толкует. Его речи для неё шифр, загадка, полоумный бред, бессвязный, для неё всё иначе - проще было бы, если бы разозлился на неё, если бы сорвался, если бы как Даг с обвинениями на неё напал, если бы отрекся от неё, если бы предательницей назвал, так нет. О Рандви говорит, причем так, будто нет ревности в нем, нет гнева на Эйвор, будто не хочет он руки ей отрубить и сам на хольмганг за женщину вызывать - будто бы и впрямь не Сигурд. Сигурд своё не отпускает, он так просто не прощает.
Выбирать - Эйвор никогда не сможет. Эйвор никогда не захочет. Да и не нужно это. Можно не выбирать, можно. Обеим им он дорог, обе они - Эйвор надеется, - дороги ему тоже.
- Затем, что ты брат мой, - говорит она уперто, головой качает, взгляд спрятав. Потом и лицо прячет в ладонях, от его загадок уставшая, от этих игр, и в тот момент как никогда остра её по нему нужда, воет та прореха, которую он всегда в ней закрывал. Она снова сирота будто бы. - Затем, что ты дорог мне. Затем, что я хочу, чтобы ты был счастлив. Посмотри на меня, - просит об этом и тут же сожалеет, взгляд страшный, пустой, в нем ни слова не отражается, в нем нет ничего, в нем глухота беспробудная. - О чем она говорила тебе, какой яд лила в твои уши? М? Кто ты сейчас? Бог, человек? Всеотец в теле смертном? Безымянный чужой какой-то бог? В ком ты прячешься сейчас? Кем ты должен стать, чтобы это пережить? - в её лице почти злоба горит, настолько оно похоже. - Кем бы ты ни был, я тебе скажу: мой брат переживет что угодно. Он духом силен, он телом силен. Он полмира объездил и народ свой через море перевез, смотри на меня, смотри, - она поднимается с земли и подается вперед, снова на корточки, опирается на валун, на котором он сидит, чуть ли не за ноги его хватается. - Его величие - оно здесь. В Рейвенсторпе, в людях этих. Здесь твой дом. Здесь ты нужен. Не только мне, всем нам. Не богом. Человеком.
Она как всегда на него смотрит - снизу вверх, ждет не то ответа, не то наказания, хоть чего-нибудь. Он на неё чужими глазами смотрит.
— А если скажу, что есть выход его вернуть?
Эйвор слушает, слушает, а у неё лицо падает. Падают брови, напряженное выражение лица сдувается будто бы - парус, когда ветер стих. К горлу ком подступает. Он бы лучше ей в лицо плюнул. Ей прямо по сердцу полоснуло.
- Ты безумен, - только и сказала. - Нет никакой другой Эйвор.
Встала и ушла.

Долго думала потом над этим - вспоминала, как плевок в лицо. До чего довела она его, эта ведьма, что она с ним сделала, как изуродовала, что у него язык повернулся такое сказать.
Она не подозревала, как будет тяжело. Что до этого дойдет. Когда они плыли сюда, когда покидали Норвегию, когда она сидела в драккаре за спиной у него и только-только увидела впервые берега Англии на горизонте - она понятия не имела, что их ждет. Что ждет их связь нерушимую, эти узы между ними, насколько они прогниют, насколько прохудятся, боги...
Она мужчинам в лицо плевала и за меньшее. Кто другой заговорил бы с ней так - уже лежал бы мертвый лицом в дерьме, у неё с наглецами разговор короткий. Услышать такое от брата, от ярла своего, от человека, за которого она сотню раз подряд умереть готова с легкостью - невыносимо. Сигурд, который ей людей своих вверил, который руку ей на плечи клал и смотрел на неё как на равную, Сигурд, которого она знает лучше, чем кого бы то ни было, тот, за кем она в Хелльхайм поплывет без лишних раздумий - сказал ей такое. Словами низложил её до чего-то... Очень простого и низкого.
– Я мог бы возыметь тебя. Не сейчас, так тогда в прошлом – и жена моя Эйвор, детей мне подарившая, раскрывшаяся словно цветок нежный – она бы подобного со мной не выдержала.
- Где наши дети?
- Жена его с детьми ждет, той Эйвор он потребен...
Где наши дети, где, где, где.
Эйвор тоже часто сидит у воды теперь, то с Басимом, то с Рандви, то одна. То с пустыми руками, то топор свой точит, то кожу свиную на коленке растянет и чернилами узоры на ней выводит. Руки занять хоть чем-то.
Где наши дети.
Когда он женился на Рандви, Эйвор быстро успокоилась. Быстро повзрослела. Ей было, чем голову занять - местью своей горела, по-другому взглянула на жизнь, направила страсть свою в другое русло. Сигурд мысли её занимал день и ночь тогда, уж больше десяти лет прошло с тех пор - днем как воевода её, как побратим, как семья её самая близкая и единственная, ночами - как мужчина. Она тягу свою бешеную пыталась утолить Вили Хеммингсоном, потом во вкус вошла - на поле ратном всё это выместила, да и устала однажды мучиться. Устала, смирилась, забыла. Когда Сигурд ей глаза мозолил и сетчатку жег одним своим видом, когда поняла она, что устала тосковать по нему, отмучилась - и тогда покой наконец обрела. "Никогда не будет он моим, да и что теперь. Что теперь." Ей и так достаточно. Ей и со стороны нормально. Она - больше, чем сумма её страстей. Она человек со своей волей собственной, больше, чем просто девка влюбленная. Она пережила это.
И он своё сейчас - переживёт.
Но оскорбил он её глубоко. Задел там, где никто никогда её не касался, задел то, что она закопала в себе так глубоко, что и сама забыла. Нашел это в ней, самоцвет пыльный, в руки взял и харкнул на него изо всех сил.

Она часто к Валке приходит. Чаще у неё ночует, чем в длинном доме. Порой всю ночь напролет валяется под грибами - там Один Мёд поэзии ворует у йотуна Суттунга. Глупый Один, клятвопреступник.
Видения тяжелые, в них боли почти столько же, сколько у Эйвор внутри. Рагнарёк близится, времени всё меньше.
- От чего бежишь сюда, к нему? - спрашивает Валка, свечи зажигая.
Эйвор сидит, локтями о колени, смотрит слепыми глазами перед собой, туда, где полоска лунного света тянется по полу. Сил в ней нет.
- Можешь сварить мне отвар, чтобы я увидела Хелльхейм? - спрашивает она хриплым низким голосом, не глядя на Валку. - Или Нифльхейм. Или Гиннунгагап. Я не знаю. Не знаю... Куда мне надо.
Я не знаю, где мне его искать.
- Это всего лишь видения, ты же знаешь, - нараспев говорит Валка, присаживается рядом. - Ты видишь то, что внутри тебя. Толкуешь так, как я тебя научила.
Она гладит Эйвор по плечу, растирает затекшие связки. Та молчит, смотрит в одну точку.
Вьется клубами дым. Потрескивает огонь в очаге. С улицы слышно кукушку.
- Я постоянно, день и ночь, - начинает Эйвор монотонно, и рукой, на манер Рандви, ползет по груди вверх к собственному горлу, сжимая. - Думаю о том, что с ним было. Не хочу спрашивать, не буду, не стану. Но как нужно замучить человека, чтобы он вот так разбился... Чтобы рассудок его настолько пошатнулся. Почему не хочет быть Сигурдом больше, почему зовется кем-то другим. Почему видятся ему какие-то другие жизни...
- А ты его послушай, - говорит негромко Валка, загривок ей массирует. - Он сам тебе расскажет. Он тоже хочет рассказать. Он сам к тебе тянется.
- Ничего подобного, - отвечает Эйвор машинально.
- Да-да. Он с тобой по своему говорит. Позволь ему это. Дай ему проговориться. Кровь когда заражают, помнишь ведь, что делать? Выпустить её надо, отравленную. Чтобы вся вышла, а чистая осталась. Раны-то его затягиваются, а вот то, что здесь, - вёльва двумя пальцами касается Эйвор виска. - Здесь другое дело.

Дала она ему уже проговориться - ещё один такой разговор, и она забудет, зачем искала его, зачем скучает по нему до сих пор. Оскорбление горит в памяти, опаляет всю вокруг, узы их плавятся на этом огне. Будто он заразу какую-то с собой принес, будто бы семя мыслей подобных в её сторону в него вбросила Фулке.
У Эйвор свои методы есть, противоположные.
Сигурд часто теперь у Валки. Всё также больно на него смотреть. С виду зрелище безобидное - полоумный вёльве помогает, травки собирает для неё, помогает по хозяйству.
Как тралл.
Как местный дурак.
Который только на это и годится.
Эйвор на него смотрит - и не может не видеть в нем воина, которым он был. Которым он для неё и остается. Она слышит его умиротворенное тихое мычание, когда Валка с ним разговаривает, а в памяти гремит его командирский голос, такой, который кому хочешь в сердце попадет и не прохмахнется. Там, где-то внутри этого мужичка, заточен её брат, будто в темнице. Тот, которого она помнит и любит. Который рвется к ней, домой к себе. Наружу.
- Давай я тебе помогу, - она приближается к нему, когда замечает, как он пытается одной рукой и лукошко нести, и травы в него складывать. Бескровной, холодной, плохо гнущейся своей рукой она забирает у него корзинку и смотрит на него - указаний ждет. - Веди. Ты будешь собирать, а я буду нести.
Заулыбался он, в глазах - серьезность. И повел её за собой.
Она вспоминала, как они детьми по лесу Форнбурга бегали, охотились. Белок да зайцев отстреливали на спор. Также, как и тогда, он бежит впереди на ногах своих длинных, Эйвор - поспевает за ним. Сигурд весь в дело погружен. Когда смотрит на неё, Эйвор замечает: сначала на живот её взгляд бросает, потом на лицо. Она старается этого не замечать. Зачем-то заставляет себя забыть, как тогда по голове его гладила, бредившего, к животу своему прижимала щекой.
Главное - список Валки. Он отвлекается. То на мох засмотрится, то на деревья пялится. Греет лицо на солнышке, всё ещё вспоминает, каково это, воздухом свежим дышать.
- Сигурд, смотри, - в её голосе притворный восторг. Ей скоро тридцать, ему будто бы десять. У неё глаза светятся, когда она смотрит на куст чертополоха под своими ногами. - Мы ведь это ищем!
Он кивает в ответ, взгляд озаряется. Подскакивает, садится на корточки, аккуратно одной рукой срывает у самого корня, протягивает ей - в корзинку. Выпрямляется рядом с ней, и вдруг...
Вдруг у него взгляд будто осознанный, взрослый.
Эйвор ему в глаза смотрит. Ртом улыбается успокаивающе, будто не замечает ничего. В глазах у неё паника и боль, там что-то очень страшное. Натягивается улыбка.
- Смотри, там ещё, - она отводит взгляд непонятно куда, навскидку рукой куда-то тычет, а он не ведётся. Он ближе подступает. И на живот ей свою единственную руку кладет.
Опять. Опять это наваждение. Опять он где-то не здесь, опять в чаще заблудился. Пальцы руки своей разводит в стороны, ладонь растопырена. Эйвор не замечает, как пятится - спиной о дерево. Брат над ней склоняется, дергается его обрубок, будто руку отрубленную поднять пытается. Потом левой по краю челюсти её скользит, кончиками пальцев. Убирает прядь ей за ухо, носом воздух втягивает, запах её. Он очень близко.
Ты заблудился. Ты снова куда-то забрел.
Эйвор тоже воздуха в грудь набирает - ей дышать нечем. Рука её вверх взмывает, ложатся пальцы на его запястье. Она нежно, очень ласково, руку его от лица своего убирает - не гонит, не срывается, не плюется в него. Мягко от себя отваживает. Берет его за руку, ладонь в ладонь - а вот взгляд свой прячет. И выныривает у него из-за плеча, ускользает.
- Идем, - она к нему лицом поворачивается, держит его за руку и ведет за собой, идет спиной вперед. - У Валки список большой, у нас работы много. Идем.

bayonetta » байонета
bayonetta » байонета

Опытная и опасная Ведьма Кромешной Тени, на плечи которой легла задача по сохранению баланса между светом и тьмой собственно со стороны тьмы. С другой стороны это же так скучно, просто сидеть сложа руки и просто наблюдать - в мире так много демонов, которые так и ждут, чтобы им хорошенько напинали. Тем более парни на стороне света не особо то и приятные товарищи, которые давно зарвались и сами перешли на неправильную сторону. » Могущественная ведьма, которой больше пол тысячи лет (большую часть она правда провалялась с амнезией, но это опустим) » Владеет Левым Оком, артефактом способным останавливать время - что она активно использует, чтобы бесплатно затариваться в магазинах и для "веселых" пранков над людьми что ей не очень нравятся » Жизнь слишком коротка чтобы быть грустным, а потом она живет так, чтобы депрессия была у других. Не смотря на свой возраст и статус, крайне беззаботна, даже в определенной степени легкомысленна » С помощью магии может управлять своими волосами. И на самом деле ее платье - это тоже волосы. Но такой прической и убить можно. » Да, пистолеты приделанные вместо каблуков это капец как удобно А сюжет...мы тут что, импровизировать не умеем? Умеем! Только тебя не хватает Если вы знаете эту героиню - то вы знаете, мне даже рассказывать ничего не нужно. Решил что межфандом будет забавной штукой, учитывая что во многом характерами Байонета с Данте очень даже схожи, такие же раздолбаи и любители повыделыватся. Планируется в первую очередь ураганный экшен, много юмора на грани и крайне пафосные диалоги про тьму, свет и надирание задниц демонам - Играю 5-7к в среднем темпе от третьего лица с большими буквами и птицей тройкой. Ваш стиль может быть любым. Могу в спидпост, но если постараться. - Дружу с фш, так что одену и обую по полной программе - Закидаю артами и мемами, так что готовьтесь - От вас: желание играть, гибкость в игре, не пропадать. Отдельным плюсом - плохие шутки и хорни вайбы - С меня ящик белого монстра

пост

Мир полон чудес и несоответствий. Наверное это его и делает таким одновременно удивительным, но в то же время пугающим местом. Кто сказал, что Чудо должно быть чем-то хорошим и знаменательным? Оно просто должно быть необъяснимым. К примеру тот факт, что у Голода стало меньше работы, но в то же время больше работы. Технологии не стоят на месте, люди освоили сельское хозяйство до невероятных высот, но стали думать о какой-то эстетике и красоте. Конечно, он и сам был кожа да кости, но голодать специально, потому что это красиво? Лучшей шутки он никогда не придумывал, диеты были просто золотой жилой. Но сейчас его ум занимало немного другое.
Как всегда ОНА любила драматизировать. Мужчина поднес тлеющую сигарету к губам и плотно затянулся. Мор постарался, когда придумывал эти штуки, даже Черный Всадник подсел на никотин. В руках он покрутил конверт, который отправила Война. Она даже не забыла поставить след от помады, словно это любовное письмо. От бумаги неуловимо пахло пряностями и розой – странное сочетание, но такое жгучее и напоминающее красный цвет. Вполне в ее стиле. Он уже собирался покидать Аргентину через пару дней, как она решила назначить ему встречу. Учитывая, как они разошлись в последний раз, это было немного странно. Нет, это не была какая-то ссора, крики – они не люди, чтобы все драматизировать. Просто постель пуста, брошена напоследок фраза о том, что время покажет, кто прав, а сама Кармин умчала на Пилелиу – там нужен был репортер. А у него были свои дела в осажденном Ленинграде, а потому их пути снова разошлись. Но выходит совсем не надолго.
Он стряхнул пепел и снова покрутил конверт. Всего через пару лет в таких заведениях уже запретят курить, от чего Мор снова будет ворчать как старый дед. Наконец дверь ресторана распахнулась. Ситуация была как в…как это назвали люди? Вроде бы синематограф или кино. Словом, как в том кино про ковбоев, когда открывается дверь салуна и все взгляды приковываются к вошедшему – даже музыка перестает играть. Его почти восковое лицо дернула легкая улыбка, в его случае больше похожа на судорогу. Пара шепотков тут, пара там – она всегда вызывала такую реакцию. Кто-то сказал бы, что все дело в красоте или эффектном появлении, но скорее в том, кто ОНА на самом деле.
Гомон вокруг стал чуть громче, но тут же стих до прежнего уровня, вероятно потому что она усмирила свои силы. Голубые глаза Голода внимательно изучали ее, почти пронзая, словно острые сосульки. Может быть потому у них получилось так спеться и вместе с тем приходится часто расходится, что они как огонь и лед? А может быть это просто магия человеческих тел, которая привносит что-то совершенно новое в их существование. Это люди никогда не думают «а как мне управлять этим?», когда как для них – и множества персонификаций, что населяют этот мир – это был важный вопрос. Как управлять телом и воспринимать его, если оно лишь подобие человеческого, а все ощущения приходят к нему с запозданием, словно эхо?
— Кармин, – он лишь кивнул, беря ее ладонь в свою руку и галантно прикоснулся к ней губами – Выглядишь великолепно, но складывается ощущение что последний раз ты спала при Ватерлоо, – шутка была такой избитой, что скорее стала традицией в их разговоре. Быстро подбежал официант, что наполнил ее бокал, пока Вран внимательно смотрел на девушку. Кто-то бы сказал, что со стороны они похоже на бывших любовников, которые затаили старые обиды, но которыми все еще движет страсть – по большей части к разрушению. Но концепт привязанности был тут не совсем уместен.
— Только вино? Не говори мне, что ты не голодна, – при этом перед ним лежал абсолютно не тронутый штрудель с уже подтаявшим шариком мороженного – Я посчитаю это за оскорбление. Местный повар мой…хороший друг. Ты слышала про фьюжен-кухню? Порции такие маленькие, что тают до того, как ты насадишь что-то на вилку.
Ладонь его коснулась ее руки. Все же как бы он ни лукавил и не врал самому себе, все же по этой женщине он соскучился. Скорее как человек, его оболочка. Мимолетная мысль, что отдалась сосущим ощущением в боку. Голод бывает не только физическим. По пальцам словно пробежал ток, легкое ощущение покалывания, но тут же всадник оторвал свою руку, снова беря в руки конверт.
— А я уж думал зачем ты положила в конверт фотографии этих, без сомнения, прекрасных людей, которые уж точно не похоже на немцев, – забавно было то, что даже его тут приняли с распростертыми объятиями, почитав что его фамилия румынская. Война, как бы это ни было иронично, в саму войну не лезла. Но это шахматная партия, так что вполне она могла думать на пару ходов вперед. Многие предрекали, что вторая мировая будет концом света, но печати так и оставались нетронутыми.
— Ты знаешь, как разогреть мое любопытство. Но по честному ты должна мне… – он что-то посчитал в уме – Минимум за четыре раза. Твою последнюю пропажу, так и быть, я засчитаю в счет той истории в восемьсот сорок пятом в Ирландии.
Он вздохнул и посмотрел на столик в углу. Мужчина там не переставал что-то заказывать, но было видно что он еще далек от насыщения. Конечно же Голод так развлекался – просто чтобы не терять хватку. В отличие от Войны он не чурался использовать свои силы, пусть иногда и в виде таких розыгрышей. Прямо сейчас мужчина ел уже четвертый стейк. Путь в адский котел ему был обеспечен, а Чревоугодие отсыпит свой процент.
— Зачем тебе понадобились нацисты? – он перегнулся через стол, оказавшись преступно близко к ней, так что можно было ощутить обжигающий жар от ее рыжих с красным отливом волос – Считай, что я голоден до хороших историй. Мне правда хочется знать.
Глаза в глаза, изучая друг друга, пытаясь понять ее мысли. Он сел на место и снова закурил, пытаясь угадать ее мысли. Он был уже готов помочь ей, но ответ хотелось получить прямо здесь и сейчас. Это была его плата, его три динария за хименис зерна.