Фиолетово-сизая дымка сумеречного заката тонким полотном затягивала гибкие силуэты деревьев, виднеющихся в дали. Ровный ряд каменных статуй, аккуратные линии выстриженных на газоне дорожек, даже массивный каменный мост - все приобретало свой неповторимый темно-лиловый оттенок, словно кто-то сверху накрывал все тонкой, полупрозрачной вуалью. С каждой минутой световой день продолжал терять свою силу, уступая плотной бархатистой темноте, которую лишь изредка разрезал мерцающий свет уличных фонарей. С балкона самого высокого этажа на закате открывался просто потрясающий вид, и только он мог заставить Филиппа выйти на улицу.
За прошедшие несколько месяцев он стал настоящим затворником, окопавшись в собственном имении Сен-Клу и отгородившись от всего мира за его высокими стенами. Бежавший из Версаля словно раненный зверь, захлебываясь саднящей болью и задыхаясь от собственного бессилия, казалось, он должен был винить весь мир в его чертовой несправедливости, но только одно имя пульсировало в голове тупой, ноющей болью, доводя до исступления.
Луи.
Любимый братец в одночасье лишил его всего - и продолжал искренне удивляться почему Филипп резко переменился в своем поведении, а все эмоции начисто стерлись с заостренного лица. Людовик по-настоящему удивлялся, ведь скорбеть по Генриетте должен именно он, а казнь шевалье была плевым делом - подумаешь, просто устранили еще одного предателя.
Вот так всегда.
Вот так всегда, черт возьми.
Весь мир вертится только вокруг тебя, Короля-Солнце.
Луи обладал поистине феноменальной способностью обесценивать чужие жизни, и не гнушался делать это даже с судьбой собственного брата. Де Лоррен был для него лишь незначительной пешкой, очередной смазливой мордашкой в покоях Филиппа, а участие его в заговоре и вовсе поместило его по важности на один уровень где-то между портовой крысой и шелудивой собакой, которую хотелось брезгливо оттолкнуть ногой. Для Луи все было просто: сожалеть об утрате любимой, устранять угрозу собственной короны и делать все, чтобы родной брат продолжал ходить рядом и одобряюще кивать когда это было нужно. План был замечательный, только вот с последним пунктом вышла осечка: при первой же возможности Филипп собрал вещи и уехал домой в Сен-Клу - местом, которое должно было стать отдушиной, но стало настоящей тюрьмой.
Орлеанский скоропостижно убрался из Версаля не потому, что злился за брата, а на Генриетту ему и вовсе было в большей степени все равно. Каждый метр этого проклятого места напоминал о нем. Филипп был реалистом и прекрасно понимал, что иллюзорных надежд на чудесное спасение шевалье питать не стоит: пусть заговоры и были в то время чем-то максимально обыденно, интрига против самого короля каралась безапелляционно. Наверное, ему даже не дали право последнего желания - ведь он обязан был выменять его на их последнюю встречу. Быть может тогда Филипп мог хотя бы попытаться что-то сделать: потребовать полноценного расследования, умолять брата заменить казнь на заключение, - да хоть взорвать к чертям этот чертов эшафот! Но нет.. Луи сообщил постфактум; тогда, когда уже ничего нельзя было сделать. В этой истории было слишком много несостыковок, и он бы уж точно выслушал версию де Лоррена, но говорить об этом сейчас было совершенно бессмысленно - время вспять не повернуть. А думать о том, что чувствовал в своим последние минуты шевалье было и вовсе сродни пытки, ведь для него Филипп не сделал ничего и казалось, будто он просто вычеркнул его из своей жизни за ненадобностью, словно очередного миньона, отслужившего свою службу, потерявшего товарный вид и подобающий моральный облик.
Принц поёжился, чувствуя как прохладный вечерний ветер настойчиво забирается под тяжелую ткань домашнего халата. Он сделал глоток вина и, зажав тонкую хрустальную ножку бокала между длинных пальцев, посмотрел на тугую линию горизонта, вспыхнувшую ярко-оранжевым заревом на фоне туманного сумеречного полумрака.
Шевалье никогда не был для него просто очередным фаворитом. И дело было не только в поразительно редком сочетании красоты и ума, в нем было что-то.. особенное. Он умел подобрать нужные слова, рядом с ним даже самые серьезные проблемы казались плевым делом, а то, как он не пасовал перед громким королевским титулом своего партнера и вовсе вызывало восхищение, день за днем привязывая к себе юного принца. Постепенно он вытеснил всех остальных миньонов из близкого круга Филиппа и прочно обосновался в его голове и сердце. Наверное, то воздействие, которое имел этот белокурый Аполлон так сильно раздражало Людовика, что он поспешил избавиться от привилегированного аристократа как можно скорее, по старой доброй традиции сильно не переживая о чувствах самого Орлеанского.
Казалось, будто весь мир остановился. Его собственное Солнце погасло, словно то самое зарево на горизонте, которое прямо сейчас упрямо заволакивало густой непроглядной темнотой. И что нужно было делать в этой тьме Филипп не представлял. Он чувствовал себя слепым котенком, которого за шкирку вышвырнули в бурлящую пучину реальности, а как жить дальше не объяснили. Пиры и банкеты, которыми некогда шумел его собственный замок потеряли всякий смысл; новые миньоны, которых Луи пачками сплавлял сюда как в ссылку не вызывали ничего, кроме раздражения, а от осознания, что ему рано или поздно придется снова жениться и вернуться в Версаль, чтобы наблюдать самодовольную физиономию брата хотелось вскрыться или прыгнуть с этого чертового балкона прямо сейчас. Орлеанский заинтересованно свел брови и наклонился через перила, чтобы оценить высоту и примерное количество костей, которых получится сломать при падении. Итоговый результат его не удовлетворил, зато его внимание привлек слуга, который вероятнее всего стоял под балконом и пытался привлечь внимание своего Высочества довольно давно.
- Меня не интересуют никакие посетители, - узнав наконец причину его обеспокоенности Филипп поморщился. - Я никого не жду. Да, даже очень важного. Ступай.
Вариантов того, кто мог осчастливить его своим визитом аж в Сен-Клу было немного. Вернее, он был по факту один: скорее всего, братец предпринял очередную попытку вернуть его в Версаль и прислал кого-нибудь умудренного опытом, чтобы тот наставил его на путь истинный своими мудрыми речами. Может быть, это был даже Бонтан. Саднящие нотки тоски предательски защипали где-то под лопаткой, и Филипп непроизвольно сжалился: увидеть старика он был определенно не против, а если это был не он, то отправить гонца к Луи стоило хотя бы потому, что запасы вина в погребе стремительно редели. По пути к главной двери на первом этаже, он успел бросить беглый взгляд в потемневшее зеркало, чтобы не ударить в грязь лицом перед людьми брата: густые темные волосы безупречными волнами рассыпались по изумрудному халату, чьи длинные полы в унисон беглыми ритмичными шагам почти беззвучно шелестели по полу, на бледном лице почти не было следов хронической бессонницы, в холодных серо-голубых глазах по-прежнему отражалась откровенная брезгливость ко всему происходящему. Кажется, от привычного Филиппа отражение в зеркале не отличалось ничем примечательным. Иронично хмыкнув ему в ответ, он потянул на себя массивную дверь и замер, увидев гостя на пороге:
- Т.. ты? , - собственный голос прозвучал каким-то чужим и ненастоящим, и слова застряли в горле. Нет, не может быть. Наверное, он просто перепил вина и уснул на балконе и все это ему сейчас кажется. Больше принц не смог вымолвить ни словами и застыл, смотря широко распахнутыми глаза на того, кто появился на его пороге словно призрак.
